Страница 2 из 3 ПерваяПервая 123 ПоследняяПоследняя
Показано с 34 по 66 из 67

Тема: Из истории атомного проекта

  1. #34
    ***** Аватар для Егорий
    Регистрация
    16.02.2009
    Сообщений
    6,766
    Записей в дневнике
    13
    Вес репутации
    270

    По умолчанию

    Цитата Сообщение от Tkachenko Посмотреть сообщение
    Только после этого были прекращены работы над торпедой Т–15.
    Я читал, что проект имел техническое продолжение. Только носителями "сверхторпед" предусматривались уже не подводные лодки, а крейсера полупогруженной схемы с подводными торпедными аппаратами. Именно читая описание этого неосуществленного проекта я встречал шифр Т-15, так что идея не была заброшена совсем.

    А вообще очень интересно.

  2. #35
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Ю.Б. Харитон о А.Д. Сахарове
    Ради ядерного паритета

    Интервью академика Ю.Б. Харитона журналисту Олегу Морозу 19 декабря 1989 года. Печатается по тексту „Досье Литературной газеты“, январь 1990 г. Кроме высказываний Ю.Б. Харитона, в тексте содержится ещё информация, добавленная О.П. Морозом. Она выделена курсивом. Кроме того, в конце имеется приложение, также добавленное О.П. Морозом. По желанию Ю.Б. Харитона и с согласия О.П. Моpоза, весь текст воспроизводится без изменений.

    На вопросы корреспондента „Литеpатуpной газеты“ отвечает трижды Герой Социалистического Труда академик Ю.Б. Харитон. Этот человек — живая легенда. Один из представителей знаменитой физической школы Иоффе, ученик Резерфорда и Семёнова, в послевоенные годы он стал главным конструктором атомной бомбы, после работал над термоядерным оружием, продолжает активно трудиться и сегодня, несмотря на свои 85 лет.

    — Юлий Борисович, мы с вами встретились по скорбному поводу, вчера мы проводили в последний путь вашего старого товарища, человека, с которым вы долгие годы работали, — Андрея Дмитриевича Сахарова…

    — Вряд ли я смогу сказать об Андрее Дмитриевиче что-нибудь новое: уже столько слов прозвучало, особенно в эти дни.

    — Да, действительно, после его кончины так много выплеснулось, что найти новые слова нелегко. Единственное, что тут можно возразить: то время, когда вы с ним близко соприкасались, почти не было отражено — просто некому о тех временах рассказывать.

    — Понимаете, в чём трагедия: слишком подробно об обстоятельствах того времени, той работы, которую мы тогда вели, я не могу говорить, а рассказывать общо — неинтересно. Как и все, Андрей Дмитриевич был поглощён работой, отлично понимая, что надо во что бы то ни стало добиваться равенства в вооружениях, не допускать отставания. И эта работа поглощала его целиком.

    В интервью, которое Андрей Дмитриевич дал 3 января 1987 г. корреспондентам „Литературной газеты“ Юрию Росту и мне (это интервью не было опубликовано), он так рассказывает о том давнем периоде своей жизни:

    „В 1948 г. я вошёл в исследовательскую группу, которая занималась разработкой термоядерного оружия. В то время все мы были убеждены, что наша работа необходима для создания мирового равновесия… работали мы с увлечением и с ощущением, что это нужно. Грандиозность задачи, трудность её усиливали впечатление, что мы делаем героическую работу. Но я каждую минуту своей жизни понимаю, что если всё же произойдёт это величайшее несчастье — термоядерная война — и если я ещё буду иметь время о чём-то подумать, то моя оценка моей личной роли может трагически измениться“.

    — Вы на семнадцать лет старше Андрея Дмитриевича. Сказывалась ли на ваших отношениях эта разница в возрасте? Чувствовали ли вы себя принадлежащими к разным поколениям?

    — Ни в коей мере. У нас были простые товарищеские отношения. Многому я у него научился, кое-чему, надеюсь, — и он у меня. Как учёный он был, конечно, более высокого класса, чем я. Это был гениальный человек. Даже такой человек, как Зельдович, — тоже совершенно исключительный учёный — отзывался о Сахарове как о необычном феномене.

    — Приходилось слышать, что всё-таки он не реализовал себя в полной мере — из-за бурной общественной деятельности: высказывал какую-то гениальную идею, но довести её до конца у него просто не было возможности…

    — Я бы, пожалуй, отнёс это утверждение лишь к последней его великой идее — концепции Вселенной. Он действительно не успел её довести, что называется, до ума. Но вот вопрос: если бы её не выдвинул Сахаров, выдвинул ли бы её кто-нибудь другой? Известны ведь слова Эйнштейна: всё, что я сделал, за исключением общей теории относительности, могли бы сделать другие, разве что на два-три года позже; что касается общей теории относительности, другие могли бы к ней прийти лет через пятьдесят. Так и с идеей Сахарова.

    — Были ли у него как у учёного какие-либо слабости?

    — Если и были, то — проистекающие от силы. Он чувствовал свою силу и не мог себе даже представить, чтобы кто-то в чём-то разобрался лучше, чем он. Как-то один из наших коллег нашёл решение газодинамической задачи, которое не смог найти Андрей Дмитриевич. Для него это было настолько неожиданно и непривычно, что он исключительно энергично принялся искать изъяны в предложенном решении. И лишь спустя какое-то время, не найдя их, вынужден был признать, что решение правильное. И тут мне опять на ум приходит аналогия с Эйнштейном. Вы, конечно, знаете, что советский учёный Фридман нашёл нестационарное решение так называемых мировых уравнений Эйнштейна — показал, что Вселенная не обязательно должна быть стационарна, она может, допустим, расширяться. Эйнштейн вначале отверг это решение как ошибочное, однако в дальнейшем, после того как Фридман написал ему письмо с дополнительными разъяснениями, вынужден был с ним согласиться.

    — Не тяготили его работа „на войну“, изоляция от мира, режим, подчинение военным?

    — Не тяготили. Он понимал, что это надо. Более того, эта работа, как я уже сказал, поглощала его целиком. Такая деталь. Тот же Яков Борисович Зельдович подходил к делу несколько иначе. Он не позволял себе отставать от общего развития физики, находил время, чтобы следить за всем сколько-нибудь существенным. Что касается Андрея Дмитриевича, он не отвлекался ни на что, непосредственно не относящееся к работе. По крайней мере в пятидесятые годы.

    — Какие у него были отношения с начальством? Не происходило никаких трений?

    — Нет. В Институте абсолютно никаких. Напротив. Помню, одного из начальников сняли, в общем-то, несправедливо. И видя эту несправедливость, как бы в знак солидарности с ним, Андрей Дмитриевич с Яковом Борисовичем поехали его провожать на аэродром. Так что, в общем, отношения с начальством были нормальные.

    Из интервью Сахарова „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „22 ноября 1955 года было испытание термоядерного заряда, которое явилось неким поворотным пунктом во всей разработке термоядерного оружия в СССР. Это был очень сильный взрыв, и при нём произошли несчастные случаи. На расстоянии в несколько десятков километров от точки взрыва в траншее погиб молодой солдат — траншею завалило. А за пределами полигона погибла двухлетняя девочка. В этом населённом пункте, в деревне было сделано бомбоубежище. Всё население было собрано в этом бомбоубежище, но когда произошёл взрыв, вспышка осветила через открытую дверь это помещение, все выбежали на улицу, а эта девочка осталась перекладывать кубики. И её завалило, она погибла. Были и другие несчастные случаи, уже не со смертельным исходом, но с тяжёлыми травмами., так что ощущение торжества по поводу большой технической победы было одновременно сопряжено с ужасом по поводу того, что погибли люди. Этот ужас, я думаю, испытывал не только я, но и многие другие. Тем не менее был небольшой банкет в коттедже, где жил руководитель испытаний маршал Неделин, главнокомандующий ракетными войсками СССР. И на этот банкет были приглашены руководители разработки этого термоядерного заряда. И вообще ведущие учёные, некоторые генералы, адмиралы, военные лётчики и т. д. В общем, такой банкет для избранных по поводу победы. Неделин предложил первый тост произнести мне. Я сказал, что я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия так же удачно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами. Видимо, я сказал что-то не совсем подходящее, с точки зрения Неделина. Он усмехнулся и произнёс ответный тост в виде притчи. Притча была такая, не совсем приличная. Старуха лежит на печи, старик молится. Она его ждёт. Старик молится: „Господи, укрепи и направь!“ А старуха подаёт реплику с печи: „Молись только об укреплении — направить я как-нибудь и сама сумею“. Вот такая притча, которая меня задела не своей формой, а своим содержанием. Содержание было несколько зловещим. Я ничего не ответил, но был внутренне потрясён. В какой-то мере можно сказать, если вдаваться в литературу, что это был один из толчков, который сделал из меня диссидента“.

    — Когда вы впервые заметили у Андрея Дмитриевича „крамольные“ настроения?

    — Нельзя сказать, чтобы они казались мне крамольными. Так, в 1962 г. Андрей Дмитриевич предпринял очень большие усилия, чтобы не допустить испытательный взрыв, который с технической точки зрения был излишним — так по крайней мере ему казалось. Я был с ним совершенно согласен: с помощью этого взрыва ничего существенного получить было нельзя, вред же здоровью людей он бы неминуемо нанёс значительный. Взрыв намечался на большой высоте, и радиоактивность должна была распространиться буквально по всему миру. Сахаров просто не мог не вступить в борьбу за его отмену. Он дозвонился до Хрущёва, который в ту пору был где-то на Востоке, и уговаривал его отменить взрыв. Для него непереносимо было сознавать, что какое-то дополнительное число людей — тысячи или десятки тысяч — заболеют онкологическими заболеваниями. Он был очень чувствителен. С одним испытанием он ещё согласился, потому что без него обойтись было нельзя, а вот лишнее испытание — это для него было невероятно тяжело.

    — Не отговаривали вы его?

    — Отговаривать его было бессмысленно, хотя я понимал, что все его попытки предотвратить взрыв — как говорится, полная безнадёга.

    Бороться с бессмысленными ядерными испытаниями Сахаров начал уже в конце пятидесятых годов. И не только с бессмысленными с технической точки зрения. Из его интервью „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „Я был глубоко озабочен проблемой биологических последствий ядерных испытаний. Каждое большое ядерное испытание — это нечто вроде Чернобыля. Не подземное, конечно. Тогда, в пятидесятые годы, подземные ядерные испытания не проводились… Весной 1958 г. Хрущёв объявил односторонний мораторий на проведение ядерных испытаний. А США заявили, что они не могут оборвать свою серию ядерных испытаний, они будут ещё некоторое время их проводить, а затем примкнут к нашему мораторию. Но Хрущёв к осени передумал и решил возобновить испытания. Я считал это совершенно неправильным. Меня беспокоило то, что продолжение ядерных испытаний в атмосфере приводит к большим человеческим жертвам, и если не будут прекращены испытания, то число этих жертв будет чрезвычайно большим. И кроме того, я считал совершенно неправильным политически, объявив мораторий, не дождавшись того, что он приведёт к прекращению испытаний во всём мире, вновь начинать испытания. С этим я пошёл к Курчатову. В то время он был очень болен, некоторое время перед этим у него был инсульт. Он не ходил в свой институт, но ежедневно принимал сотрудников у себя дома… Курчатов долго меня расспрашивал и решил, что я прав. И тогда он, пренебрегая запретами врачей, сел в самолёт и полетел к Хрущёву в Крым, где тот в то время отдыхал, потому что решить этот вопрос мог только Хрущёв. Хрущёв был очень разозлён, отказался последовать совету Курчатова, и испытания осенью 1958 г. были продолжены. Курчатов же после этого потерял милость Хрущёва…“

    — Для меня эта вот его, так сказать, общественная деятельность в этот момент проявилась впервые. Второе проявление совпало с началом его работы над „Размышлениями о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе“. Мы с ним много беседовали на темы, которые нашли отражение в „Размышлениях“. Не со всеми его мыслями я был согласен, некоторые из них казались мне немножко наивными. Сегодня мы видим, как трудно найти правильную дорогу — при самых хороших побуждениях. Ему же казалось, что он её видит. Ключевой его идеей была идея конвергенции. Я считал, что это слишком просто и может быть воспринято как скатывание к чему-то, похожему на капитализм.

    Из интервью Сахарова „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „Моя общественно-публицистическая деятельность началась почти двадцать лет назад с попытки по предложению Э. Генри напечатать в „Литературной газете“ статью в форме интервью. Статья долго рассматривалась Сусловым, но не была разрешена к опубликованию. Из неё выросли „Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе“… Основные мысли, высказанные в „Размышлениях“ и в Нобелевской лекции „Мир, прогресс, права человека“, представляются мне правильными и сейчас. Это утверждения о неразрывной связи международной безопасности с открытостью общества, соблюдения прав человека (идеология защиты мира и прав человека) и об исторической необходимости конвергенции социалистической и капиталистической систем как условии выживания человечества“.

    — Как вы считаете, отдавал ли Андрей Дмитриевич себе отчёт, что рано или поздно эта вот его деятельность поставит его перед необходимостью покинуть ваш дружный и сплочённый коллектив? Не беспокоило ли это его?

    — Думаю, он понимал это очень хорошо и это его не беспокоило. Он видел, что основное дело сделано, военный паритет достигнут. В ту пору ещё не было видно, что в этой области возможно большое продвижение вперёд. Паритет есть, — ну, и слава богу, и больше этим можно не заниматься.

    Из интервью Сахарова „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „В шестьдесят восьмом „Размышления“ были опубликованы за границей, после чего я был сразу же отстранён от секретной работы и вернулся в ФИАН, к своим научным истокам… Хотя с формальной точки зрения это и было значительным понижением по службе, но благодаря этому передо мной вновь открывалась возможность заняться наиболее интересными для меня научными проблемами, прежде всего в области физики элементарных частиц“.

    — Вы говорите: Сахарову в ту пору чего-то не было видно, каких-то возможностей в развитии той оборонной тематики, которой он занимался. Какие же столбовые направления он тут не разглядел? После того как он оставил работу, открылись какие-то принципиально новые вещи?

    — Пока что ничего такого нет, но нельзя исключать, что в дальнейшем что-то будет обнаружено. Тут я не могу вдаваться в подробности.

    — Как вы считаете, если бы Андрей Дмитриевич продолжал заниматься оборонной тематикой, принесло бы это пользу?

    — Я думаю, что если бы он продолжал этим заниматься, он дошёл бы кое до чего…

    — Вы говорите о Сахарове почти теми же словами, какие гениальный Ньютон сказал о своём гениальном ученике Котсе, рано умершем: если бы жив был мистер Котс, мы бы от него узнали кое-что…

    — …То, что и он, и Зельдович отошли от этой тематики… Понимаете, как бы это сказать… И Сахаров, и Зельдович считали, что всё уже сделано, дальше, как говорится, дело техники. У меня же есть один принцип, который я проповедую: знать надо в десять раз больше, чем используешь. Иными словами, надо входить во все детали, хотя они кажутся лишними, чтобы было абсолютно полное исследование всех процессов, связанных с основной идеей. Потому что в ходе этого углубления, уточнения могут выскочить ещё какие-то дополнительные вещи. Поэтому у меня есть просто глубокая уверенность, что если бы Сахаров и Зельдович продолжали свою деятельность в области оборонной тематики, они выкопали бы что-то существенное.

    — Кто, по-вашему, внёс наибольший вклад в создание советской термоядерной бомбы?

    — Я думаю, что решающий шаг сделал, конечно, Андрей Дмитриевич. Но здесь достаточно велика также роль многих других. В общем-то, это была коллективная работа. В одном из отчётов самого начального периода Андрей Дмитриевич оговаривается, что развивает некоторые идеи, высказанные Зельдовичем. Так что трудно сказать, пришли бы ему в голову решающие мысли, если бы не было более ранних работ Якова Борисовича.

    Из интервью Сахарова „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „Иногда меня называют „отцом водородной бомбы“, особенно в западной печати. Это не совсем правомерно, в действительности работа была коллективной, и многие люди внесли свой вклад…“

    — Вы никогда не вели записей, дневников, относящихся к тем временам, когда вы работали вместе с Сахаровым?

    — Нет, я абсолютно не способен к такого рода деятельности.

    — Наверное, вам и не рекомендовалось это делать?

    — Нет, просто это не в моём характере. Я очень жалею об этом, но ничего не могу поделать. Это мне не свойственно.

    — Можете ли вы себе представить, что вы могли заняться в ту пору такой же „общественной“ деятельностью, как Сахаров? Или вы не разделяли убеждения Андрея Дмитриевича, что это необходимо, что это правильно?

    — Я не видел способа исправить положение в стране, ничего не мог предложить. Ясно было, например, что во многом мы отстаём от Запада. Ему же казалось, что он может что-то предложить. Теперь для нас очевидно, насколько это тяжело — отыскать способы не устранения, а хотя бы сокращения нашего отставания.

    — Надо ли вас понимать так, что вы довольно скептически оцениваете общественную деятельность Сахарова?

    — Нет, отчего же, к той части этой его деятельности, когда он боролся с явной несправедливостью, я отношусь с большим уважением…

    — Вы имеете в виду его правозащитную деятельность?..

    — Да. А некоторый мой скепсис относится к его идеям, касающимся экономических вопросов.

    — Юлий Борисович, в августе 1973 г. вы подписали письмо сорока академиков, которое послужило сигналом для начала самой мощной кампании травли Сахарова. Мне рассказывали, что из всех сорока лишь две подписи удивили Андрея Дмитриевича — Ильи Михайловича Франка и ваша. Что побудило вас поставить свою подпись?

    — Дело в том, что с некоторыми положениями, которые развивал Андрей Дмитриевич, в частности, касающимися характеристик социализма и капитализма, я был не согласен. Сейчас я сожалею о своей подписи: никакие наши разногласия, разумеется, не должны были меня побудить участвовать в этой акции. И, конечно, я не ожидал, что за этим письмом последует такая кампания травли.

    — Не пытались ли вы как-то помочь Андрею Дмитриевичу, когда он был сослан в Горький?

    — У меня были разговоры с Андроповым по этому поводу — в ту пору он был председателем КГБ. Я пытался убедить его облегчить положение Сахарова. К сожалению, он мне отказал, не вдаваясь при этом в подробное обоснование отказа.

    — Вы не поднимали вопрос о возвращении Сахарова в Москву?

    — Нет. Я понимал, что это безнадёжно.

    — У вас были какие-либо контакты с Сахаровым в этот период?

    — Нет. Переписываться с ним я не мог — меня бы привлекли за это к ответственности. Так что он так и не узнал, что я ходил к Андропову.

    — На панихиде в ФИАНе вы сказали, что вы в последний раз беседовали с ним примерно за две недели до его кончины и между вами вышел спор. О чём он был?

    — Спор был на тему, которая широко сейчас обсуждается. Он доказывал мне, что если мы сейчас объявим мораторий на ядерные испытания и продержимся достаточно долго, то в конце концов американцы вынуждены будут к нему присоединиться. Я убеждал его, что это ничего, кроме вреда, не принесёт. У них ведь позиция совершенно чёткая: пока ядерное оружие существует, испытания должны идти. Они явно лукавят при этом: дескать, ядерное оружие слишком сложная вещь, можно не уследить за мелкими изменениями технологии и в результате может случиться отказ, или произойдёт какая-то порча в процессе хранения; в общем-то, всё это правильно, но они ведь проводят испытания не только из-за этого — они со всей своей энергией ищут новые пути развития ядерного оружия. А если такой научный авторитет, как Андрей Дмитриевич, считает, что обходиться без испытаний можно, то такая позиция способна принести вред.

    — Когда мы беседовали три года назад и разговор зашёл о моратории на ядерные испытания, Андрей Дмитриевич довольно равнодушно высказывался об идее моратория — сказал, что никакой особой роли этот мораторий не играет…

    — Вот видите, значит, произошла эволюция взглядов.

    — Да, три года назад он считал подземные взрывы экологически чистыми, а сейчас сделалось ясно, что это не так…

    Из интервью Сахарова „Литературной газете“ (январь 1987 г.):

    „Проблема запрещения подземных ядерных испытаний кажется мне второстепенной, вторичной по сравнению с другими проблемами ядерного разоружения. Новые системы ядерного оружия можно создавать, а старые проверять и без ядерных взрывов. В условиях, когда нет соглашения о запрещении ядерного оружия, подземные ядерные испытания, не наносящие экологического ущерба другим странам, являются внутренним делом каждого государства. Что было действительно важно, так это запрещение ядерных испытаний в атмосфере, в воде и космосе, наносивших огромный ущерб среде обитания. Я горжусь тем, что был одним из инициаторов Договора о запрещении ядерных испытаний в трёх средах“.

    — В заключение как бы вы определили то место, которое предназначено занять Сахарову в истории?

    — Андрей Дмитриевич Сахаров — совершенно уникальное явление в нашей науке, нашей общественной жизни. Это ясно было давно, но с течением времени будет становиться всё ясней.

    Пpиложение:

    В качестве приложения к этому интервью сказать ли несколько слов о той недостойной антисахаровской кампании конца лета — начала осени 1973 г., о которой вскользь помянуто в нашей с Юлием Борисовичем Харитоном беседе?

    Нынче всем хорошо известно: ядерная угроза была первым толчком, побудившим Сахарова стать на тропу „общественно-публицистической“ деятельности, как он именовал своё четвертьвековое героическое, жертвенное подвижничество. И с тех пор он не сворачивал с этой тропы. Тем не менее в разгар брежневщины его обвиняли как раз в обратном — в призывах к войне. Нет пределов для лжи. Отмашку к началу кампании августа — сентября 1973 г. дала „Правда“, напечатав 29 августа „Письмо членов Академии наук СССР“.

    Число подписчиков почему-то оказалось круглым — сорок. Или так было задумано? Главным сборщиком подписей и выкручивателем рук (далеко не всем, конечно, пришлось выкручивать- немало оказалось и добровольцев) был Главный теоретик космонавтики М.В. Келдыш.

    Правду сказать, кое-каких имён в этом списке недоставало — В.Л. Гинзбурга, например, Я.Б. Зельдовича, П.Л. Капицы, М.А. Леонтовича, С.П. Новикова. Иные, с риском для себя отвергли предложение о подписи, другим и не предлагали, заведомо зная, что они откажутся.

    При всём при том Виталий Лазаревич Гинзбург рассказывал, что он с тревогой раскрывал каждое утро газету, опасаясь увидеть свою фамилию под какой-нибудь антисахаровской петицией. Такова была атмосфера.

    Позднее, в 1980-м П.Л. Капица написал письмо Ю.В. Андропову, вступаясь за сосланного А.Д. Сахарова и осуждённого Ю.Ф. Орлова.

    Кампания 1973 г. — ценнейший памятник эпохи. Из письма сорока академиков невозможно понять, что же такое сказал в своём интервью зарубежным корреспондентам Сахаров (а именно это ставилось ему в вину), за что его следует решительно осуждать. Между тем все последующие письма, напечатанные в газетах, ссылались именно на это первое письмо, как содержащее некую информацию. То есть обсуждалось и осуждалось нечто неведомое, но обсуждавшие и осуждавшие делали вид, что предмет разговора им доподлинно известен.

    Писатели:

    „Прочитав опубликованное в вашей газете письмо членов Академии наук СССР относительно поведения академика Сахарова, порочащего честь и достоинство советского учёного, мы считаем своим долгом выразить полное согласие с позицией авторов письма…“

    Медицинские академики:

    „Мы, советские учёные-медики, оскорблены поведением академика А.Д. Сахарова, порочащим честь и достоинство советского учёного, и вместе с учёными Академии наук СССР решительно осуждаем…“

    Слова-то какие — „поведение академика Сахарова“. Точно это не взрослый человек, известный учёный, а ученик пятого класса Ваня Сидоров…

    Академики-художники:

    „Мы, члены Академии художеств СССР, целиком поддерживаем протест членов Академии наук СССР, опубликованный в газете „Правда“, и решительно осуждаем клеветнические заявления академика Сахарова. Мы считаем его поведение…“

    Композиторы:

    „Ознакомившись с письмом членов Академии наук СССР, опубликованным в газете „Правда“ от 29 августа, мы, советские композиторы и музыковеды, целиком присоединяемся к их оценке действий А.Д. Сахарова…“

    Деятели кино:

    „Мы, советские кинематографисты, ознакомившись с письмом группы академиков, опубликованным в газете „Правда“, полностью присоединяемся к их оценке недостойного поведения А.Д. Сахарова…“

    Интересно рассматривать сегодня подписи под письмами. Писательские, например: Ч. Айтматов, Ю. Бондарев, В. Быков, Р. Гамзатов, О. Гончар, Н. Грибачёв, С. Залыгин, В. Катаев, А. Кешоков, В. Кожевников, М. Луконин, Г. Марков, И. Мележ, С. Михалков, С. Наровчатов, В. Озеров, Б. Полевой, А. Салынский, С. Сартаков, К. Симонов, С.С. Смирнов, А. Софронов, А. Сурков, М. Стельмах, Н. Тихонов, М. Турсунзаде, К. Федин, Н. Федоренко, А. Чаковский, М. Шолохов, С. Щипачев.

    Или композиторские: Д. Кабалевский, К. Караев, П. Савинцев, Г. Свиридов, С. Туликов, А. Хачатурян, А. Холминов, Т. Хренников, Д. Шостакович, Р. Щедрин, А. Эшпай, Б. Ярустовский.

    Или кинематографисты: Г. Александров, А. Алов, В. Артмане, С. Бондарчук, С. Герасимов, Е. Дзиган, С. Долидзе, М. Донской, В. Жалакявичус, А. Зархи, А. Згуриди, А. Караганов, Р. Кармен, Л. Кулиджанов, Т. Левчук, Е. Матвеев, А. Медведкин, В. Монахов, В. Наумов, Ю. Озеров, Ю. Райзман, Г. Рошаль, В. Тихонов, В. Санаев, И. Хейфиц, Д. Храбровицкий, Л. Чурсина, С. Юткевич.

    Почему-то отставшие от поезда академики Н. Цицин и А. Имшенецкий напечатали индивидуальные письма. Надо полагать- чтобы их молчание не посчитали вольнодумством. Забавно при этом: в письме А. Имшенецкого просочилось, что Сахаров всё-таки выступает за мирное сосуществование, а не против. Собрат по академии лишь поучал Андрея Дмитриевича, что он делает это как-то не так:

    „Горько видеть, что знания у специалиста сочетаются с абсолютным непониманием того, как он должен бороться за мирное сосуществование стран, имеющих различные социальные системы…“

    Отдельно прислали письмо из Сибирского отделения Академии наук. Там среди других стояли подписи М.А. Лаврентьева, Г.И. Марчука, А.Н. Скринского, А.А. Трофимука, В.А. Коптюга, С.С. Кутателадзе.

    С осуждением Сахарова выступил известный полевод, почётный член ВАСХНИЛ Т.С. Мальцев:

    „Я до глубины души возмущён и вместе с тем удивлён, что среди академиков нашёлся человек, которому не дороги принципы мирного сосуществования…“

    Тут, видите, опять — мирное сосуществование не дорого.

    „…Он заодно с заядлыми нашими врагами-империалистами стремится чинить препятствия налаживанию мирной жизни народов нашей планеты.
    Члены Академии наук правильно осудили отступника. Академик Сахаров заслуживает всеобщего презрения за предательство интересов науки, интересов советского народа, всего прогрессивного человечества“.

    Ещё крепче „прикладывал“ Сахарова белорусский академик Н. Еругин:

    „Забросив науку, он ринулся в атаку на мирную советскую политику, на советский образ жизни. Маска сброшена, перед нами предстала, по сути дела, марионетка в руках тёмных империалистических сил“.

    Интересно, до чего бы договорились авторы этих писем, распаляя друг друга, если бы эта кампания длилась не неделю, а дольше.

    Одновременно с письмами известных деятелей печатались письма рядовых читателей:

    „Мы, представители многотысячного коллектива рабочих Автозавода имени И.А. Лихачёва…“

    „Мы, механизаторы тракторной бригады ордена Ленина колхоза имени ХХ съезда КПСС Новоукраинского района Кировоградской области…“

    „Мы, доменщики Магнитогорска…“

    „Коллектив нашей бригады с возмущением узнал о поведении академика Сахарова…“

    „Наши колхозники до глубины души возмущены непорядочными действиями академика Сахарова…“

    „Я и мои товарищи по труду прочитали письмо выдающихся советских учёных-академиков по поводу недостойных действий академика Сахарова…“

    Какие действия? Какое поведение? — спросить бы у тех, чьи фамилии стоят под этими строчками.

    Впрочем, известно, как в былые годы „организовывались“ подобные „письма трудящихся“.

    Как пятнадцать лет назад Пастернака, Сахарова упрекали в том, что он неблагодарный едок народного хлеба.

    „…Человек, который, используя все блага советского строя, стал учёным, живёт в условиях, которым позавидовали бы многие учёные мира… (я тут вспоминал двухкомнатную обшарпанную квартиру Сахаровых на улице Чкалова. — О.М.) …теперь пытается охаивать и миролюбивую политику нашей партии, и советский образ жизни“.

    „Как можно пользоваться благами советского учёного и гражданина и в то же время поносить самое святое — Родину нашу, отвоёванный и укреплённый мир?“

    „…Неблагодарность… к народу, тебя воспитавшему, к Родине, создавшей все условия для плодотворной успешной работы, преступна“.

    „…Не укладывается в сознании, как гражданин Советского Союза, используя все блага нашей жизни, всё, что дано советским строем, мог дойти до такого падения!“

    Бывший партизан из Подольска рассказал в своём письме об украинской Зое — партизанке Кате Ганзиной, замученной и сожжённой в известковой печи. У читателя создавалось ощущение, что это чуть ли не Сахаров её замучил и сжёг.

    Текстам соответствовали и заголовки писем: „Отповедь клеветнику“, „Предел падения“, „Недостойно звания учёного“, „Грязная попытка“, „Позорит звание гражданина“, „Недостойная акция“, „Такое поведение — предательство“, „Позиция, чуждая народу“, „Заодно с врагами“…

    …В морозное воскресенье 17 декабря прошлого года, когда непрерывающийся поток обледенелых москвичей и приезжих (сколько вдруг единовременно собралось вместе чистых, светлых, интеллигентных лиц!) всё тёк и тёк мимо гроба Андрея Дмитриевича во Дворце молодёжи, обтекая его с двух сторон, всякий примечал посреди капитальных казённых венков воткнутую бумажку с надписью, сделанной от руки красным фломастером, — „Прости нас!“ — самые точные слова, какие можно сказать последнему святому, отринутому на грешной и беспутной земле русской.

  3. #36
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Боевые стрельбы с ядерными взрывами

    Вице-адмирал Е. А. Шитиков


    В 1959 — 1960 годах действовал мораторий на ядерные испытания в СССР. Летом 1961 года советское правительство приняло решение о прекращении моратория. Начальнику Новоземельского полигона генерал-майору артиллерии Г.Г. Кудрявцеву (в дальнейшем генерал-лейтенант) была дана команда о прекращении подготовительных работ к подземным испытаниям и о готовности полигона с 1 сентября 1961 года к воздушным и подводным взрывам. Настолько неожиданным было для нас решение о возобновлении испытаний в воздухе и водной среде, что даже вице-адмирал П.Ф. Фомин, которому подчинялся полигон, узнал об этой новости на аэродроме в Архангельске, когда возвращался с Новой Земли.

    На подготовку полигона к воздушным испытаниям оставался месяц. Разработку организационно-технической документации поручили офицерам Управления А.А. Пучкову, А.А. Ракову, С.Н. Саблукову, В.А. Тимофееву, Л.Л. Колесову и Н.Н. Жукову. Мне же нужно было подготовить проект постановления правительства о боевых стрельбах ракетного и торпедного оружия с ядерными боеприпасами, находящимися на вооружении армии и флота. Каждый вид Вооружённых Сил сам выбирал образцы для испытаний и их вносили в проект постановления. Отбор образцов оружия проходил в спорах, так что из-за них пришлось семнадцать раз перепечатывать короткий проект правительственного документа, в котором только перечислялись подлежащие испытаниям образцы вооружения, — беспокоила проблема гарантированной безопасности в случае отклонения ракеты от заданной траектории. В конце концов выбор был сделан и предложения Министерства обороны представили в правительство.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 22:56.

  4. #37
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию



    В журналах „Успехи физических наук“ и „Physics Today“ за 1996 год были опубликованы мои статьи, посвящённые истории создания водородной бомбы в СССР и США [1]. Они продолжили серию публикаций по ранней истории термоядерных исследований и разработок в СССР [2–5]. При написании [1] наряду с отечественными документальными источниками и зарубежными публикациями принимались во внимание и разведывательные данные, поступавшие в СССР в начальный период работ над атомным проектом СССР. Однако изложенный в статьях [1] анализ роли разведывательных данных в становлении и осуществлении советского термоядерного проекта вызвал негативную реакцию у авторов статьи [5] В.Б. Адамского и Ю.Н. Смирнова, которые направили в редакцию УФН письмо, опубликованное в этом номере [6].

    Настоящее письмо является ответом на содержащуюся в [6] критику статей [1]. При этом автор оставляет без внимания использование оппонентами в [6] неопубликованного промежуточного отчёта автора 1994 года, существенно уточнённого в [1].

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 22:57.

  5. #38
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Борис Иоффе

    Из истории атомного проекта в СССР


    Об авторе:
    Иоффе Борис Лазаревич родился в 1926 году. Член-корреспондент АН СССР и РАН, физик-теоретик, автор ряда научных трудов по физике элементарных частиц, физике высоких энергий, ядерной физике, теории ядерных реакторов.


    ------------------------------------------------------------------------------------------------------
    Вариант этой статьи, рассчитанный на читателя-физика, был опубликован в „Сибирском физическом журнале“ (1995, № 5).
    ------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Уходит время, и всё меньше остаётся участников героического периода развития физики 40-х и 50-х годов — периода решения атомной проблемы и становления физики в нашей стране после вынужденного, связанного с войной перерыва. Хотя я никак не могу относить себя к главным участникам тех событий, я знаю кое-что из истории атомной проблемы, которая полностью не раскрыта до сих пор. Я был знаком со многими действующими лицами и видел их в деле.

    Когда человек выступает с воспоминаниями о великих людях, с которыми ему приходилось встречаться, такие воспоминания часто носят характер „я и великий человек“. То же относится и к великим событиям, они звучат как „моя роль в великом событии“. Обычно это вызывает улыбку у читателя или слушателя. Ясно понимая такую опасность, я не всегда буду стараться избежать её. Конечно, живой свидетель событий, если он по-настоящему участвовал в них, всегда в какой-то степени субъективен. В этом слабость его, но и сила. Объективным может быть лишь далёкий историк, но у него уже не будет живого чувства реальности происходившего. Здесь уместно сравнение с квантовой механикой. Прибор может влиять на наблюдаемое явление. Уберите его — явление изменится, вы получите явление „в чистом виде“, но с минимальной информацией о нём.

    В нашей стране, по крайней мере после революции, наука всегда была тесно связана с политикой. Особенно тесной эта связь оказалась в послевоенное время и теснее всего — в физике, поскольку физика была нацелена на решение основной задачи государства в то время — создание атомной (и водородной) бомбы. Это не преувеличение: основной задачей государства (под государством я подразумеваю в данном случае, конечно, правящую верхушку) в конце 40-х и начале 50-х годов являлось не столько послевоенное восстановление промышленности и сельского хозяйства, даже не усиление обычных вооружённых сил — они и так были достаточно сильны, — сколько создание атомного оружия (и, может быть, ракет).

    Я уверен, что главной целью Сталина было установление мирового господства или как минимум в качестве первого шага на пути к этой цели — захват Европы и ряда территорий в Азии (Турция, Корея, выход к южным морям — вспомните коммунистические армии и занятые ими районы в Греции, Индокитае, Малайе, на Филиппинах и др.). Нападение на Южную Корею было первой серьёзной пробой сил. С самого начала военных действий я понимал, что это агрессия Северной Кореи, направленная и организованная Сталиным, и что заявления советской пропаганды, будто войну начала или спровоцировала Южная Корея, — чистейшая ложь. Я понимал также, что это сталинская разведка боем: если бы Запад, и в первую очередь США, не дали отпора, такие акции повторились бы в разных местах [1]. Я убеждён, что в начале 50-х годов Сталин намеревался развязать и выиграть третью мировую войну. Времени у Сталина оставалось не много — в 1949 году ему исполнилось семьдесят лет, — и действовать требовалось быстро.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 23:01.

  6. #39
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Тоцкие общевойсковые учения с применением ядерного оружия


    «Презревшим опасность,
    выполнившим свой воинский
    долг во имя оборонного
    могущества Родины»
    /надпись на обелиске
    в эпицентре Тоцкого взрыва/


    "Снежок" - кодовое название Тоцких войсковых учений

    Сообщение ТАСС:
    "В соответствии с планом научно-исследовательских и экспериментальных работ в последние дни в Советском Союзе было проведено испытание одного из видов атомного оружия. целью испытания было изучение действия атомного взрыва. При испытании получены ценные результаты, которые помогут советским ученым и инженерам, успешно решить задачи по защите от атомного нападения"
    Газета "Правда", 17 сентября 1954 года.

    Ядерное оружие, обладая огромной разрушительной силой и специфическими поражающими факторами: ударной в одной, световым излучением, проникающей радиацией, радиоактивным заражением местности требовало пересмотра сложившихся способов ведения боевых действий, пересмотра структуры экономики страны и повышения ее живучести, защиты населения в небывалых масштабах.

    Войсковое учение с применением атомного оружия 14 сентября 1954 г. состоялось после принятия правительством СССР решения о развертывании подготовки Вооруженных Сил страны к действиям в условиях реального применения вероятным противником ядерного оружия. Принятие такого решения имело свою историю. Первые разработки предложений по этому вопросу на уровне ведущих министерств страны относятся к концу 1949 г. Это было обусловлено не только успешно проведенными первыми ядерными испытаниями в бывшем Советском Союзе, но и влиянием американских средств массовой информации, питавших нашу внешнюю разведку сведениями о том, что Вооруженные Силы и Гражданская оборона США активно проводят подготовку к действиям в условиях применения ядерного оружия в случае возникновения вооруженного столкновения. Инициатором подготовки предложений о проведении учения с применением ядерного оружия выступило Министерство обороны СССР (в то время Министерство Вооруженных Сил) по согласованию с министерствами атомной энергии (в то время Первым главным управлением при Совете Министров СССР), здравоохранения, химической и радиотехнической промышленности СССР. Непосредственным разработчиком первых предложений был специальный отдел Генерального штаба Вооруженных Сил СССР (В.А.Болятко, А.А.Осин, Е.Ф.Лозовой). Руководил разработкой предложений заместитель министра обороны по вооружению маршал артиллерии Н. Д.Яковлев.

    Первое представление предложения по учению было подписано Маршалом Советского Союза А.М.Василевским, Б.Л.Ванниковым, Е.И.Смирновым, П.М.Кругловым, другими ответственными лицами и направлено заместителю Председателя Совета Министров СССР Н.А.Булганину. За четыре года (1949-1953 гг.) было разработано более двадцати представлений, которые направлялись в основном Н.А.Булганину, а также Л.М.Кагановичу, Л.П.Берии, Г.М.Маленкову и В.М.Молотову.

    29 сентября 1953 г. вышло постановление Совета Министров СССР, положившее начало подготовке Вооруженных Сил и страны к действиям в особых условиях. Тогда же по представлению В.А.Болятко Н.А.Булганиным был утвержден к изданию перечень руководящих документов, ранее разработанных 6-м Управлением Министерства обороны, в частности Справочник по ядерному оружию, пособие для офицеров "Боевые свойства ядерного оружия", Наставление по ведению операций и боевых действий в условиях применения ядерного оружия, Наставление по противоатомной защите, Руководство по защите городов. Руководство по медицинскому обеспечению, Руководство по радиационной разведке. Руководство по дезактивации и санитарной обработке и Памятка солдату, матросу и населению по защите от атомного оружия. По личному указанию НА.Булганина в месячный срок все указанные документы были изданы Воениздатом и доставлены в группы войск, военные округа, округа противовоздушной обороны и на флоты. Одновременно для руководящего состава армии и флота был организован показ специальных фильмов по испытаниям ядерного оружия.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    ...
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 23:05.

  7. #40
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    В. Н. Михайлов, Е. А. Негин, Г. А. Цырков

    Подготовка полигона и испытания ядерной бомбы под Семипалатинском в Казахстане


    Одним из главных, завершающих этапов разработки ядерного оружия являются полигонные испытания. Они проводятся не только для определения характеристик мощности и проверки правильности теоретических расчётов по вновь создаваемым и модернизируемым образцам, но и для подтверждения годности боезапаса.

    Для первой ядерной бомбы РДС–1, созданной в СССР, испытания имели особое значение. Во-первых, только они могли дать окончательный положительный ответ на вопрос о работоспособности первого отечественного образца нового оружия, основанного на использовании цепной реакции деления плутония. Во-вторых, трудно переоценить политическое значение данного события. Успешное завершение испытания являлось фактически не только первым шагом к прекращению американской монополии на ядерное оружие, чреватой для всего человечества опасностью безвозмездного и одностороннего его применения, но и началом того пути, на котором был обеспечен военно-оборонный паритет двух ведущих государств мира — США и СССР.

    Подготовка к испытанию РДС–1 началась задолго до завершения её разработки и велась с особой тщательностью, что объяснялось стремлением получить в ходе данного эксперимента как можно больший объём информации о работоспособности ядерного заряда и его поражающих факторах, а также обеспечить максимум гарантий для исключения любых недоразумений, ошибок или срывов. Слишком многое было поставлено на карту.

    Процесс подготовки к испытанию первой советской ядерной бомбы включал выполнение исключительно широкого спектра работ, одна часть которых была связана непосредственно со всеми многочисленными аспектами её разработки и отработки конструкции в целом, а другая — с созданием специального полигона, его обустройством, научно-методическим и приборным обеспечением необходимых физических измерений, запланированных в программе испытаний.

    Начальный этап работ по подготовке полигона и осуществлению намеченных физических измерений был поручен Институту химической физики (ИХФ). Уже в апреле 1946 г. правительственным постановлением ИХФ было дано задание на проведение комплекса научно-исследовательских и экспериментальных работ по созданию методик и аппаратуры для изучения быстропротекающих процессов, происходящих при ядерном взрыве, и действия его поражающих факторов.

    В целях выполнения поставленных задач в ИХФ был организован специальный сектор, который возглавил канд. физ.-мат. наук Михаил Александрович Садовский, ставший в 1968 г. академиком.

    Как он сам вспоминает, эта работа начиналась практически с нуля: „Все разговоры о том, что какие-то сведения о ядерном взрыве были добыты у американцев, являются абсолютной чепухой. Ничего, кроме газетных статей, в которых попадались сведения о том, какие поражающие эффекты взрыва наблюдались в Хиросиме и Нагасаки, у нас не было, и наша задача заключалась в том, чтобы, основываясь на общих положениях науки и отрывочных газетных данных, попытаться восстановить количественную картину атомного взрыва… Не было у нас ни осциллографов, ни луп времени, ни разработанных ионизационных измерителей, пригодных для работы в полевых условиях… Надо было делать всё своими руками. Николай Николаевич Семёнов взял на себя главное — разработку методики изучения взрыва, которую естественно было начать с создания представления о свойствах и развитии процесса атомного взрыва. Он привлёк к решению этих задач не только весь коллектив учёных ИХФ, но и крупных специалистов из других НИИ, в том числе ГОИ, ВЭИ, военных академий и др.“ (Дубовицкий Ф.И. Очерки истории. Черноголовка : Институт химической физики. 1992)

    Безусловно, наличие информации о развитии ядерного взрыва могло бы существенно облегчить задачу, поставленную перед учёными и специалистами ИХФ. Поэтому в мае 1946 г. на заседании Научно-технического совета (НТС) Первого главного управления (ПГУ) при Совете Министров СССР обсуждался вопрос о мероприятиях по подготовке к наблюдению взрывов, проводившихся американцами. В том случае, разумеется, если на этих испытаниях присутствовали советские специалисты.

    В обсуждении данного вопроса на НТС участвовали Б.Л. Ванников, И.В. Курчатов, М.Г. Первухин, А.Ф. Иоффе, А.И. Алиханов, Н.Н. Семёнов, Ю.Б. Харитон, В.А. Малышев, А.И. Лейпунский, И.К. Кикоин, Б.С. Поздняков.

    В сообщении, сделанном Н.Н. Семёновым , предлагались возможные способы оценки температуры излучаемой поверхности, давления в фронте ударной волны, длительности фазы свечения и некоторых других параметров, характеризующих развитие взрыва.

    Через три месяца после выхода правительственного постановления, обязавшего ИХФ приступить к работам, связанным с проведение полигонных испытаний, т. е. в июле 1946 г., на заседании НТС ПГУ был заслушан отчёт Н.Н. Семёнова о результатах уже проведённых в этой связи мероприятий.

    НТС одобрил представленный план НИОВ и отметил, что ИХФ осуществлён большой объём необходимых теоретических расчётов и определён перечень приборов и сооружений, требуемых для проведения полигонного испытания.

    В целом результаты первого обсуждения хода развернувшейся подготовки к первому ядерному эксперименту вселяли уверенность, что вопросы аппаратурного и методического обеспечения физических измерений будут успешно решены.

    Место для ядерного полигона — учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил (в последующем Министерства обороны (УП-2 МО) — было выбрано в прииртышской степи, примерно в 170 км западнее Семипалатинска. Этот район Казахстана представляет собой безводную степь с редкими заброшенными и пересохшими колодцами. Территория, отведённая под полигон, являлась равниной диаметром примерно 20 км, окружённой с трёх сторон — южной, западной и северной — невысокими горами. На востоке этого пространства находятся небольшие холмы.

    Проектные работы по полигону выполнялись по техническим заданиям ИХФ в специальном проектном институте ПГУ — ГСПИ-11. Возводился полигон инженерными войсками Вооружённых Сил. Председателем Государственной комиссии по приёмке полигона был М.Г. Первухин.

    На полигоне дислоцировалась воинская часть, штаб которой располагался вниз по течению Иртыша — в 60 км от самого полигона и в 130 км от Семипалатинска.

    Связь полигона № 2 с Семипалатинском обеспечивалась по реке и по грунтовой грейдерной дороге. Позже к воинской части была подведена железнодорожная ветка.

    В пригороде Семипалатинска — Жана-Семей — располагался аэродром, которым мог пользоваться полигон. Кроме того, в экстренных случаях для приёма срочных грузов и других целей можно было использовать полевой аэродром, располагавшийся непосредственно на территории полигона.

    Общий объём капитальных вложений в строительство полигона к 1949 г. составил 185 млн. руб. (в ценах 1945 г.).

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 23:08.

  8. #41
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Ядерные испытания и создание ядерного оружия


    Введение. Общие характеристики ядерных испытаний СССР


    Ядерное оружие является военно-техническим гарантом обеспечения национальной безопасности, ключевым фактором, определяющим особый военно-политический статус России как великой державы в современном мире.

    Ядерное оружие гарантирует получение противником неприемлемого ущерба в любых масштабных военных конфликтах, оно способно обесценить качество всех современных систем оружия, его потенциал исключал и способен исключить практическую возможность внешней агрессии в отношении России, откуда бы она ни исходила.

    Сохранение ядерных гарантий национальной безопасности в новом мире будет иметь для России первостепенное значение. Это значение определяется:

    • существенно меньшими военно-техническими возможностями в области обычных систем оружия и людскими ресурсами России по сравнению с рядом других государств;
    • нестабильной ситуацией на границах России и государств ближнего зарубежья;
    • непредсказуемой политикой в отношении России на протяжении предстоящих ближайших десятилетий государств Запада и некоторых других стран (примером может служить расширение НАТО и возможность продвижения его ядерных комплексов к границам России);
    • возможностью общего кризиса цивилизации, связанного с перенаселением, истощением ключевых природных ресурсов и ухудшением среды обитания, и попыток передела мира.


    Ядерный статус особенно важен для России в переходный период, пока не будет преодолён экономический кризис, не произойдёт политическая консолидация общества, и Россия не сможет использовать в мировой политике мощные экономические рычаги.

    Российская Федерация отказалась от порочной политики СССР: антагонистического противостояния с США и другими странами Западного блока. Ядерное оружие России не направлено против какого-либо государства или группы государств современного мира, однако в случае возникновения реальных военных угроз оно способно выполнить свои функции гаранта безопасности по отношению к любому противнику.

    Мы полагаем, что в общих чертах такая ядерная политика характерна на данном этапе для всех ядерных государств, хотя существенные различия в геополитическом положении, экономической ситуации и военно-технических возможностях могут привести в перспективе к различным подходам в отношении будущего ядерного оружия в разных странах.

    Некоторые используемые термины

    Приведём сначала смысловые значения используемой в данной главе терминологии, относящейся к ядерным испытаниям.

    Ядерное испытание — это целенаправленный эксперимент по исследованию параметров ядерного заряда (устройства), как правило, сопровождающийся взрывным выделением ядерной энергии (энергии деления и синтеза ядер).

    Для производства ядерного взрыва используется обжатие делящихся материалов энергией взрыва химических взрывчатых веществ (ВВ) (заряды на принципе имплозии); в ряде случаев ядерный взрыв обеспечивается объединением отдельных подкритических блоков с делящимися веществами (заряды на сближении).

    Взрывные эксперименты с ядерными зарядами, в которых не выделяется ядерная энергия, относятся к категории гидродинамических испытаний, и они не относятся к ядерным испытаниям, за исключением тех случаев, когда такой результат имел место в специально запланированном ядерном испытании.

    Взрывные эксперименты с ядерными зарядами, в которых количество выделенной ядерной энергии сравнимо с энергией химических ВВ заряда, относятся к категории гидроядерных испытаний и они также не относятся к ядерным испытаниям, за исключением тех случаев, когда такой результат имел место в специально запланированном ядерном испытании.

    Под двухстадийным ядерным зарядом (устройством) понимается заряд, состоящий из первичного модуля (ядерный заряд), ядерный взрыв которого обеспечивает обжатие и ядерный (термоядерный) взрыв вторичного модуля.

    Ядерные испытания нескольких зарядов, находящихся в пространственном объёме с диаметром не более 2 километров, разделённые во времени интервалом не более 0,1 секунды, считаются одним ядерным испытанием.

    Этапы проведения ядерных испытаний

    В период 1949–1990 гг. СССР провёл 715 ядерных испытаний и ядерных взрывов в мирных целях. Внутри этого периода можно выделить ряд этапов:

    I этап — с 29.08.49 г. по 03.11.58 г., был начат испытанием первой атомной бомбы СССР и закончен в связи с объявлением СССР (совместно с США) первого моратория на ядерные испытания;

    II этап — с 01.09.61 г. по 25.12.62 г., начался в связи с выходом СССР из первого моратория (вследствие обострения военно-политической ситуации, толчком к которой послужил инцидент с полетом самолёта У–2 над территорией СССР в мае 1961 года) и закончился в связи с прекращением СССР атмосферных ядерных взрывов;

    III этап — с 15.03.64 г. по 25.12.75 г., был начат реализацией программы ядерных испытаний СССР в условиях действия Договора о запрещении ядерных испытаний в трёх средах (СССР, США, Великобритания) и закончен в связи с прекращением СССР ядерных взрывов с энерговыделением выше порогового значения Е = 150 кт в соответствии с вступлением в действие Договора 1974 г. о пороговом ограничении мощности ядерных испытаний;

    IV этап — с 15.01.76 г. по 25.07.85 г., был начат реализацией программы ядерных испытаний СССР в условиях действия Договора о пороговом ограничении мощности ядерных испытаний и закончен в связи с односторонним объявлением СССР моратория на ядерные испытания;

    V этап — с 26.02.87 г. по 24.10.90 г. (с перерывом между 19.10.89 г. и 24.10.90 г.), представляет собой работу в условиях курса М.С. Горбачёва на прекращение ядерных испытаний СССР.

    Этапы I и II могут быть объединены в один этап, условно называемый периодом „атмосферных ядерных испытаний“, а этапы III, IV и V — во второй этап — период „подземных ядерных испытаний“.

    В табл. 1.1 приведено распределение общего количества и полной мощности ядерных испытаний СССР по рассматриваемым этапам.



    Представляет интерес сравнить эти характеристики с аналогичными характеристиками программы ядерных испытаний США. В период 1945–1992 гг. США провели 1056 ядерных испытаний и ядерных взрывов в мирных целях (в том числе 24 испытания в Неваде совместно с Великобританией), которые также можно разделить на ряд этапов:

    I этап — с 16.07.45 г. по 14.05.48 г., был начат испытанием первой атомной бомбы США (Trinity) и закончен по внутренним причинам;

    II этап — с 27.01.51 г. по 30.10.58 г., начался первым испытанием на Невадском полигоне и закончился вступлением США в совместный мораторий с СССР 1958 года;

    III этап — с 15.09.61 г. по 25.06.63 г., начался в связи с выходом США из моратория вследствие обострения военно-политической ситуации и закончился вступлением в период, определяемый действием Договора о запрещении ядерных испытаний в трёх средах;

    IV этап — с 12.08.63 г. по 26.08.76 г., начался в условиях действия Договора о запрещении ядерных испытаний в трёх средах, а закончился в связи с началом действия Договора о пороговом ограничении ядерных испытаний;

    V этап — с 06.10.76 г. по 23.09.92 г., начался в условиях действия Договора о пороговом ограничении ядерных испытаний и закончился вступлением США в мораторий на ядерные испытания.

    Этапы I, II и III могут быть объединены в один этап, называемый этапом „атмосферных ядерных испытаний“ (хотя значительная часть ядерных испытаний США в это время была проведена под землёй), а этапы IV и V могут быть объединены в этап „подземных ядерных испытаний“.

    В табл. 1.2 приведено распределение количества и полной мощности ядерных испытаний США по данным этапам. При оценке этих характеристик мы использовали официальные и обзорные материалы США.



    Общее энерговыделение ядерных испытаний США составило Е0 = 193 Мт, в том числе в период „атмосферных ядерных испытаний“ Е0 = 154,65 Мт и в период „подземных ядерных испытаний“ Е0 = 38,35 Мт.

    Из сравнения общих характеристик ядерных испытаний СССР и США видно следующее:

    • СССР провёл в 1,47 раза меньше ядерных испытаний, чем США, а полное энерговыделение ядерных испытаний СССР в 1,47 раза больше, чем полное энерговыделение ядерных испытаний США;
    • в период атмосферных ядерных испытаний СССР провёл в 1,5 раза меньше ядерных испытаний, чем США, а полная мощность ядерных испытаний СССР в 1,6 раза больше полной мощности ядерных испытаний США за этот период;
    • в период подземных ядерных испытаний СССР провёл в 1,46 раза меньше ядерных испытаний, чем США, при примерно одинаковом полном энерговыделении ядерных испытаний у обеих стран.


    Максимальная интенсивность ядерных испытаний СССР в „атмосферный период ядерных испытаний“ приходится на 1962 год (79 испытаний); максимальная интенсивность ядерных испытаний США в этот период также приходится на 1962 год (98 испытаний). Максимальное годовое энерговыделение ядерных испытаний СССР приходится на 1962 год (133,8 Мт), а у США — на 1954 год (48,2 Мт).

    В период 1963–1976 гг. максимальная интенсивность ядерных испытаний СССР составляла 24 испытания (1972 г.), у США — 56 испытаний (1968 г.). Максимальное годовое энерговыделение ядерных испытаний СССР составляло в этот период 8,17 Мт (1973 г.), у США — 4,85 Мт (1968, 1971 гг.).

    В период 1977–1992 гг. максимальная интенсивность ядерных испытаний СССР составляла 31 испытание (1978, 1979 гг.), у США — 21 испытание (1978 г.). Максимальное годовое энерговыделение ядерных испытаний СССР составляло в этот период 1,41 Мт (1979 г.), у США — 0,57 Мт (1978, 1982 гг.).

    Из перечисленных характеристик динамики проведения ядерных испытаний можно сделать ряд выводов:

    • в каждый новый этап ядерных испытаний (1949, 1963 гг.) СССР вступал с запаздыванием развития технологии проведения испытаний по сравнению с США;
    • в 1962 году отставание СССР от США в возможностях проведения атмосферных взрывов было ликвидировано; при близком полном количестве испытаний (79 испытаний СССР, 98 испытаний США) полное энерговыделение ядерных взрывов СССР превышало полное энерговыделение ядерных взрывов США за этот год в 3,6 раза;
    • в 1964–1965 гг. количество ядерных испытаний СССР было в 3,7 раза меньше количества ядерных испытаний, проведённых в эти годы США, а полное энерговыделение ядерных взрывов СССР уступало полному энерговыделению ядерных взрывов США в 4,7 раза. В 1971–1975 гг. среднее годовое количество ядерных испытаний, проводившихся СССР и США, было уже близким (20,8 и 23,8 испытания), а полное энерговыделение ядерных испытаний СССР в 1,85 раза превышало полное энерговыделение ядерных испытаний США;
    • в период 1977–1984 гг. (до политики М.С. Горбачёва в отношении мораториев) среднее годовое количество ядерных испытаний СССР составляло 25,4 испытаний в год по сравнению с 18,6 испытаний в год США (т. е. превышало в 1,35 раза); среднее годовое энерговыделение ядерных испытаний СССР составляло в этот период 0,92 Мт/год по сравнению с 0,46 Мт/год США (т. е. превышало в 2 раза).


    Таким образом, мы можем говорить о ликвидации отставания и реализации определённых преимуществ в проведении ядерных испытаний СССР по сравнению с США в 1962 году, в 1971–1975 гг., в 1977–1984 гг. Развитию этого успеха помешал в 1963 г. Договор о запрещении ядерных испытаний в трёх средах, после 1975 года — Договор о пороговом ограничении мощности ядерных испытаний, после 1984 года — политика М.С. Горбачёва.

    При сравнении программ ядерных испытаний СССР и США представляет интерес выделение ядерных испытаний в гражданских целях.

    Программа США ядерных взрывов в мирных целях (программа Plowshare) проводилась в 1961–1973 гг. и насчитывала 27 экспериментов. В СССР было проведено в течение 1964–1988 гг. в общей сложности 124 промышленных взрыва и 32 ядерных испытания в интересах отработки промышленных зарядов.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
    Последний раз редактировалось skroznik; 28.10.2010 в 23:10.

  9. #42
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    член-корреспондент РАН В. И. Ритус

    Эпизоды рождения «слойки»


    Прошло более полувека со дня испытания первой отечественной водородной бомбы, проведённого 12 августа 1953 г. Оно подтвердило правильность принципиально новых физических идей, заложенных в конструкцию бомбы, и методов расчёта протекающих в ней сложнейших процессов. Страна стала обладать реальным образцом термоядерного оружия, а коллектив создателей „слойки“ приобрёл бесценный опыт.

    Один из непосредственных участников подготовки этого события, Владимир Иванович Ритус, предложил нашему журналу два своих доклада, которые печатаются в этом номере. Первый, „Годы штурма и натиска“, был прочитан 21 мая 2001 г. в Сарове на заседании Научно-технического совета–2 Минатома России, посвящённого 80-летию со дня рождения А.Д. Сахарова. Второй, „История одного задания“, приурочен к юбилею первого испытания „слойки“ и прочитан там же 13 августа 2003 г. Оба выступления подчёркивают роль и участие самого молодого поколения научных сотрудников в создании водородной бомбы, их взаимоотношение с руководителями и коллегами старших поколений.


    Годы штурма и натиска

    Этот день 21 мая 2001 г. для меня знаменателен тем, что ровно 50 лет тому назад я присутствовал на дне рождения у Андрея Дмитриевича, на его 30-летии, в его коттедже. А приехал я на объект буквально двумя неделями раньше, где-то между 1–2 и 9 мая или, может быть, сразу после 9 мая. Я не был знаком до этого с Андреем Дмитриевичем, хотя свою дипломную работу, экспериментальную, я делал в ФИАНе, в лаборатории И.М. Франка, и с теоретиками не то что был знаком, но многих знал в лицо — Ю.А. Романова с его вечно развязанными ботинками, Е.С. Фрадкина, ходившего в военной гимнастёрке и шинели, В.Я. Файнберга, известного комсомольского деятеля, а из старшего поколения — В.Л. Гинзбурга, Е.Л. Фейнберга, М.А. Маркова. Только Моисея Александровича я хорошо знал лично, так как он читал нам лекции по теории ядра, и, как позднее выяснилось, именно он рекомендовал меня Игорю Евгеньевичу Тамму для работы на объекте.

    Поэтому когда я приехал на объект и встретился здесь не только с Романовым, но и со своими однокурсниками — Ю.Н. Бабаевым, Л.П. Феоктистовым, Н.А. Поповым, а также экспериментаторами — Е.К. Бонюшкиным, А.М. Воиновым, М.П. Шумаевым и их жёнами, то я почувствовал себя среди друзей. Но, к сожалению, Андрея Дмитриевича и Игоря Евгеньевича я не знал тогда, хотя моя дипломная работа в ФИАНе продолжалась более двух лет. Свою первую встречу с Андреем Дмитриевичем я описал в журнале „Природа“ (1990. № 8) и не буду её здесь повторять.
    И вот по прошествии буквально двух недель после моего приезда оказывается, что у Андрея Дмитриевича день рождения и он приглашает, в частности, и меня. В его коттедже собралось примерно 15–20 молодых теоретиков. Почему-то не было Якова Борисовича Зельдовича. Мне запомнился большущий пирог, который испекла Клавдия Алексеевна, и 30 свечей вокруг него. Я знал об этом обычае, но не видел его раньше, свечи были зажжены, потом Андрей Дмитриевич их тушил, ему помогали. Вечер мне очень понравился, было много весёлого и остроумного. И вина тоже. Возможно, поэтому через некоторое время я почувствовал необходимость выйти на улицу подышать свежим воздухом. Была тёплая, почти южная звёздная ночь. Я шёл по нынешней улице Сахарова сюда к генеральскому коттеджу. Вдруг слышу сзади шаги, оглядываюсь, меня догоняет Андрей Дмитриевич: „Володя, как вы себя чувствуете?“ Я был тронут его вниманием. Мы погуляли немного и вернулись.

    Да, меня тронул этот эпизод, в нём проявилась интеллигентность Андрея Дмитриевича, его внимание к недавно приехавшему и ещё мало знакомому ему человеку, ведь он мог бы и не приглашать меня. Было что-то приятное и в том, что ему, как и мне, захотелось побыть одному, и он вышел немного пройтись.

    Теперь я расскажу о том, чем мы занимались в те четыре года (1951–1955), когда я работал на объекте. Как правило, я работал вместе с Романовым, и мы написали вместе примерно 10 отчётов. Основным нашим занятием было детальное исследование этой второй идеи, по нынешней терминологии, — идеи использования ^{6}LiD. Мы смотрели, как повысится к.п.д, если некоторое количество дейтерия заменить тритием. Уже тогда было известно, что сечение dt-реакции в 100 раз больше сечения dd-реакции. Или что произойдёт, если естественный литий не будет полностью очищен от основного седьмого изотопа, будет плохо очищен, так что концентрация ^{6}LiD станет сравнима с концентрацией ^{7}LiD. Мы занимались подобными расчётами энерговыделения.

    И вот проходит некоторое время, и вдруг (по-моему, в конце 1951 г., а может быть, в начале 1952-го) в кабинете у Ю.Б. Харитона созывается большое совещание, куда приглашают и нас с Романовым. Когда я туда пришёл, то увидел очень большой кабинет, в котором до этого никогда не был, и большую группу начальников разных лабораторий, отделов и т. д. Среди них мы с Юрой оказались, по-видимому, самыми молодыми людьми. И там впервые я увидел И.В. Курчатова. Он приехал вместе со своей свитой. Тут же потихоньку среди присутствующих стало распространяться его прозвище Борода. Правда, его борода на меня не произвела должного впечатления, она была очень жиденькой. Сейчас могу добавить, что в памяти осталось его красивое, интеллигентное лицо, высокий рост и отсутствие интонаций большого начальника.

    Чем же знаменательно это совещание вообще, и для меня в частности? А тем, что оно было посвящено проблеме 6LiD, которой Романов и я занимались. Конечно, нас послал на это совещание Андрей Дмитриевич, и, конечно, все наши цифры он докладывал. Но именно он пожелал, чтобы мы присутствовали на этом важном совещании, хотя мы там и рта не открыли. Зал был полон, все сидели, образуя полукруг, но пространство в центре и за креслами возле стен оставалось свободным. Курчатов один ходил по этому свободному пространству, сначала ему докладывал Харитон, потом Андрей Дмитриевич. И, в частности, произошла такая сцена. Курчатов остановился за моим стулом и, облокотившись на его спинку, стал тоже о чём-то говорить. Его борода стала касаться моей тогда ещё имевшейся небольшой шевелюры. Мне казалось, что все смотрят на меня, и я не знал, куда деваться.

    Конечно, эта сцена запомнилась, но запомнилось и другое. А именно, эпилог этого совещания, который был таким. Доводы, касающиеся ^{6}LiD, были очень существенными, Курчатов их принял и сказал буквально следующее, эти слова у меня отпечатались: „Ну что же, тогда я буду входить в правительство с предложением о строительстве литиевого завода“. После этих слов стало ясно, что литий производился, по-видимому, в лабораторных условиях, a 6LiD если и выделялся, то в микроскопических количествах. Тут же речь пошла о том, что этот завод будет заниматься не только производством самого лития, но и выделением его шестого изотопа — 6Li. Короче говоря, я вышел с этого совещания и, наверное, Романов тоже, с чувством, что мы причастны к большому государственному делу.

    Проходит некоторое время, может быть несколько месяцев. Вдруг в первой половине дня раздаётся телефонный звонок, звонит секретарь Юлия Борисовича. Пожилые люди помнят, что секретари Харитона в то время назывались Фёдоровичами, потому что одного из них звали Фёдор Фёдорович, а отчества остальных были тоже Фёдорович. Вот один из них звонит мне и говорит: „Владимир Иванович, с вами хотел бы побеседовать Юлий Борисович. Вы не могли бы прийти в 3 часа к нему на завод“. Ну, конечно, всё это время я был взвинчен и не знал, о чём пойдет речь. Примерно за час или полчаса до 3-х снова раздаётся звонок от Фёдоровича, он извиняется и говорит: „Юлий Борисович, к сожалению, не может принять вас в 3 часа, у него появились неотложные дела, не могли бы вы прийти к нему в 5 часов“. А 5 часов — это конец работы. Ну, конечно, могу, господи боже мой!

    Я прихожу в 5 часов. Действительно, никого, кроме меня, у Юлия Борисовича нет, и он час со мной беседует, и действительно по делу. Вот по тому самому делу, которым я занимаюсь, а не по каким-то там социальным вопросам, как вам тут дышится, нравится и т. п. Он расспрашивает о литиевом, тритиевом деле, которым мы занимаемся. Мне это, конечно, очень польстило, но запомнилась последняя фраза, которой закончилась беседа. Я к нему пришёл в 5 часов, разговор продолжался максимум час с небольшим. Поэтому было, может быть, начало 7-го. Он говорит: „Владимир Иванович, время позднее, я вызову машину, вас подвезут“.

    Честно говоря, мне эта фраза показалась необычной и странной: неужели нужно вызывать машину для меня, ведь до гостиницы, где я жил, 15–20 минут ходьбы. Я, конечно, отказался и в течение многих лет после этого считал, что для такого интеллигентного человека, как Юлий Борисович, эта фраза просто естественна. Но не так давно я сопоставил эту беседу с другим событием. Вы, наверное, знаете, что здесь на объекте была авария с ФИКОБЫНом (имеется в виду физический котёл на быстрых нейтронах.), а может быть, даже не одна, но та авария, о которой я говорю, произошла в то время, когда начальником ФИКОБЫНа был Виктор Юлианович Гаврилов, и Гаврилов был вынужден уйти с этого поста. И он предложил мне заменить его. Но для меня это означало перейти из теоретиков в экспериментаторы. Совсем недавно я был дипломником-экспериментатором, здесь меня сделали теоретиком, и переходить снова в экспериментаторы мне, естественно, не хотелось. Я немедленно отказался. Теперь я подумал, не было ли в той последней фразе Харитона насчёт машины процентов на десять какого-то юмора, маленькой подковырочки. Возможно, он разговаривал с Виктором Юлиановичем относительно его замены и для себя решил: если Ритус согласится на машину — можно делать его начальником, если нет, то нельзя. Я не согласился, и предложения не последовало

    Теперь несколько слов об авторитете Андрея Дмитриевича не только у нас здесь на объекте, но и вне его. В то время мы составляли разные задания, требующие решения системы дифференциальных уравнений в частных производных, и посылали их в группу Л.Д. Ландау и группу А.Н. Тихонова — А.А. Самарского. Как правило, одно и то же задание дублировалось и одновременно посылалось в ту и другую группы, они решали их своими методами, а мы потом сравнивали результаты — одно и то же они получают или нет.

    Однажды Андрей Дмитриевич составил эскиз такого задания, а меня попросил проверить его и дополнить разными подробностями — написать значения различных констант, указать, какие частные случаи нужно рассмотреть и т. п., что я и сделал. Но оказалось, что он опустил некий член в уравнениях, а я по своей неопытности, конечно, его тоже просмотрел. Примерно через месяц это обнаружилось, я пришёл к Андрею Дмитриевичу и сказал ему, что нужно немедленно послать исправление. А он мне говорит: „Вы знаете, там люди опытные, они сами этот член восстановят, ничего, не беспокойтесь“. Но тем не менее, ему не терпелось узнать промежуточные результаты, связанные с выгоранием лития, который был там предусмотрен, и он послал меня в командировку в ту и другую группы.

    Я приехал в Институт физических проблем, где работала группа Ландау, и, помню, произошла такая сцена. Я должен был прежде всего встретиться с Ландау, которого никогда до этого не видел. Поэтому Романов перед поездкой мне его подробно описал. Ландау меня встретил, провёл в помещение своей группы и, оставляя в пустой комнате, сказал: „Сейчас я познакомлю вас с нашими ребятами“. Ну, ребята, так ребята, мне тогда тоже было лет 25, не больше. Вдруг в комнату вбегают двое — один совершенно лысый и другой с пушком ещё на голове. Но раз Ландау сказал „ребята“, то я с ними спокойно разговариваю, говорю, для чего приехал, выписываю те самые промежуточные результаты. Они очень интересуются, зачем нужны именно эти данные. Но поскольку дело наше секретное, то пришлось сказать что-то неопределённое. Тогда они начинают расспрашивать об Андрее Дмитриевиче. Конечно, они о нём многое уже слышали и им почему-то очень хотелось, чтобы у него в основном инженерная жилка была. И они начинают меня расспрашивать, каков он как физик-теоретик. А я был тогда просто восхищён Андреем Дмитриевичем, и это чувство, естественно, пересказываю им. Только впоследствии я узнал, что Ландау присваивал великим учёным-физикам всего мира „звёздные“ номера. Вы знаете, что звезда первой величины — это очень яркая звезда, звезда второй величины — менее яркая и т. д. Эйнштейну, Бору и Ньютону Ландау присвоил половинную величину — 0.5. Дирак, Гейзенберг — это звёзды первой величины. Себе он присваивал вторую величину. Эти так называемые ребята (их фамилий я не знал до самого конца, а о конце я расскажу) пытались связать с Андреем Дмитриевичем какую-то цифру, я этого не понимал и понял только впоследствии, когда мне в группе Тамма рассказали об этой классификации Ландау.

    Кроме того, произошла такая сцена. Естественно, я сказал им, что мы забыли некий член в уравнениях и хотели прислать исправление, но Андрей Дмитриевич уверил меня, что вы с этими уравнениями дело имели и восстановите его. Они так обрадовались, что он предвосхитил события (а они действительно восстановили этот член) и тем самым достойно оценил их квалификацию, прямо расцвели улыбками.

    Кроме того, они интересовались не только Андреем Дмитриевичем, но ещё и некоторыми женщинами, которые раньше работали в Институте химфизики, а потом оказались здесь на объекте. Ну, тогда все были молоды и такой интерес естествен. (Обращение к залу: к сожалению, Елены Михайловны Барской, по-моему, нет здесь, — так вот они в особенности ею интересовались.)

    По окончании моей миссии между ними возникает некая дискуссия — кто будет подписывать мне пропуск. Оказывается, что один из них — это будущий академик Е.Л. Лифшиц, а другой — будущий академик И.М. Халатников. Вот кто были эти ребята.

    Теперь ещё один из эпизодов. Как-то внезапно и даже не помню, в какое время, кажется, это была середина или вторая половина 52-го года, нас с Романовым посылают в командировку в Москву, к Курчатову. Зачем, почему, непонятно. Я думаю, в то время и твою фамилию, Юра (Автор адресуется к Ю.А. Романову), Курчатов не знал, а мою тем более. (Романов: „Знал, знал“. Ритус: „Ну, не знаю, может после узнал“.) Но во всяком случае едем в Москву, приезжаем в Курчатовский институт (тогда ЛИПАН), и приходим в его кабинет. Кабинет грандиозный, т. е. таких кабинетов я уже более никогда не увидел; у Харитона здесь большой кабинет был, но там это был гигантский кабинет.



    И.В. Курчатов. Cлева — А.Д. Сахаров.


    Но более всего меня поразило то, что в разговоре с нами Курчатов даёт нам некое задание. Я всегда считал, что он организатор науки, вот строительство литиевого завода, это понятно. А тут он даёт нам задание провести расчёт, оценить что-то такое. При этом называет нас ребятами, это ещё полбеды, но когда он Романова назвал на ты, а потом и меня, то меня это покоробило, и я стал думать, как среагировать на это не совсем вежливое ты. Из головы не выходил пример разговора с Юлием Борисовичем. Но пока я думал, он второй раз назвал меня на ты вполне добродушно, и я, решив, что он мне в отцы годится, успокоился.

    Вот эта деталь запомнилась, запомнился висящий в его кабинете большой портрет Сталина, во весь рост, в сапогах. А также запомнилось то, что во время нашей беседы вошёл Л.А. Арцимович и начал тихо разговаривать с Курчатовым в нашем присутствии, потом они вдруг открыли потайную дверь, о существовании которой мы с Романовым и не подозревали, зашли в помещение за ней и там беседовали. Потом Арцимович ушёл. Задав нам это задание, сущность которого я, к сожалению, совершенно не помню, Курчатов, как я теперь думаю, хотел проверить достоверность каких-то данных об энерговыделении (иначе зачем он вызвал именно нас), полученных, возможно, из-за границы. Мы с Романовым сидели в какой-то секретной комнате, принадлежащей первому отделу, и проводили расчёты. Возможно, наши записи где-то сохранились. Каково же было наше удивление, когда мы пришли и стали докладывать Курчатову свои результаты — он остался недоволен! „Нет, я неудовлетворён, завтра приедете и продолжите расчёты“. На следующий день мы снова считали и в конце концов как-то удовлетворили его. Я думаю, что наши первоначальные результаты либо не совпадали с его ожиданиями, либо он хотел убедиться, что мы не сделали ошибок. Однако я уверен, что мы проверяли не его собственные идеи.

    (Г.А.Гончаров: „Когда это было?“

    Ритус: „Это было…, не могу вспомнить. Вот тебе бы нужно раскопать Курчатовский архив, понимаешь“.

    Чей-то голос: „По-моему, он уже всё раскопал“.

    Ритус: „Неужели эти записи наши, которые делались в сверх-сверхсекретной обстановке, там не остались? Эти расчёты… или он их тут же уничтожил? Может быть такое?“)

    Теперь в заключение мне хотелось бы сделать некоторое собственное замечание по поводу LiD. Точнее, два замечания.

    Во-первых, после того как в 53-м бомба была взорвана, то пошла речь о присуждении премий, и Андрей Дмитриевич писал отзывы о людях, внёсших тот или иной вклад. И в частности, он писал отзыв о Гинзбурге. И я помню, хотя у нас не было специальной беседы об этом, но по случайным разговорам с Сахаровым я чувствовал, что какое-то начальство желало принизить вклад Гинзбурга — его идею использования 6LiD. Андрей Дмитриевич, наоборот, прикладывал усилия, чтобы его вклад был достойно оценён. Как известно, Гинзбург получил вторую премию.

    (Голос: „Первую“.

    Ритус: „Первую? А мне кажется, вторую“.

    Р.И.Илькаев: „Сейчас проверим“ (Действительно, Гинзбург получил первую премию, хотя и значительно меньшую, чем Сахаров).)

    Теперь моё второе замечание о LiD. Когда я приехал на объект, то уже было ясно, что нужно работать с LiD. И после того, как более 10 лет тому назад наступили новые времена и я написал свои воспоминания об Андрее Дмитриевиче в журнале „Природа“, мне захотелось узнать что-то большее об этом периоде „бури и натиска“, в котором я оказался. Я, конечно, беседовал с Виталием Лазаревичем и дважды, с интервалом в год или два, спрашивал его, кто вообще предложил использовать именно дейтерид лития, т. е. твёрдое вещество, а не тяжёлую воду. Он сказал: „Я не знаю“. Иными словами, свой вклад Гинзбург видит в следующем: кто-то уже сказал, что дейтерий нужно вносить в виде дейтерида лития — твёрдого вещества, а не в виде тяжёлой воды. Он же посмотрел литературу и увидел, что если кислород воды никак не реагирует ни в термоядерном, ни в нейтронном смысле, то шестой изотоп лития охотно делится нейтроном



    с выделением энергии. Более того, образующийся тритий вступает в термоядерную реакцию с дейтерием и снова с выделением энергии:



    Тогда он ещё не знал о приятном сюрпризе — сечение этой реакции в 100 раз больше сечения dd-реакции. Таким образом, предложение Гинзбурга состояло в том, чтобы очищать литий от его основного, седьмого, изотопа и вносить дейтерий в виде твёрдого вещества 6LiD.
    Что же касается самой идеи использовать в качестве носителя дейтерия твёрдое вещество — дейтерид лития, а не тяжёлую воду, то в какой-то степени она тривиальна. Почему? Потому что в любом химическом справочнике или даже Большой советской энциклопедии в статье на слово „литий“ написано, что гидрид лития используется для безбаллонной транспортировки водорода. Иначе говоря, если вы хотите перевезти из одного места в другое какое-то количество водорода, то вместо того, чтобы везти сжатый водород в баллоне, удобнее взять твёрдое вещество — гидрид лития, перевезти его в нужное вам место, полить его там водичкой, и один килограмм LiH даст вам 2.8 кубических метра водорода.

    Более того, ещё в 1947 г. в отчёте Я.Б. Зельдовича, С.П. Дьякова и А.С. Компанейца дейтерид лития рассматривался вместе с дейтерием как термоядерное горючее для осуществления детонации, причём имелся в виду дейтерид лития-7, так как, по сведениям авторов, сечение реакции 6Li + d было малым по сравнению с сечением реакции 7Li + d. He исключено, что предложение об использовании дейтерида лития исходило из этой группы.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть

  10. #43
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Катастрофы на атомных подводных лодках

    По материалам отчета организации "Беллуна" и архивным материалам ВМС США


    Сегодня на дне Мирового океана покоятся шесть атомных подводных лодок: две амери-канские ("Трешер" и "Скорпион") и четыре со-ветские (К-8, K-219, К-278 oКомсомолец", K-27). Три атомные подводные лодки СССР погибли в результате ЧП и одна была затоплена в Карском море по решению ответственных гос-ударственных ведомств ввиду невозможности восстановления и дороговизны утилизации. Все АПЛ принадлежали Северному флоту.

    Несмотря на временные и географические различия, картина катастроф атомных подводных лодок проходила как бы по одному и тому же "сценарию":
    1. Пожар на глубине при возвращении АЛЛ с боевого задания.
    2. Борьба за живучесть в подводном и надводном положении, при этом, как правило, АПЛ остается без хода и связи.
    3. Поступление забортной воды внутрь прочного корпуса.
    4. Потеря центральным постом управления борьбой за живучесть АПЛ.
    5. Потеря подводной лодкой плавучести и продольной остойчивости.
    6. Опрокидывание, затопление, гибель.

    На всех потерпевших катастрофу советских АПЛ реакторы были заглушены всеми штатными поглотителями. Для страховки компенсирующие органы опускались в крайнее нижнее положение ручным способом, и, как правило, это было связано с огромным риском для жизни исполнителя.

    Первую катастрофу потерпела АПЛ К-8 (пр. 627А класса "Ноябрь") в апреле 1970 года. Она затонула в Бискайском заливе, погибло 52 че-ловека. АПЛ возвращалась с учений "Океан". 8 апреля в третьем (центральный пост) и восьмом отсеках почти одновременно начался пожар. Лодка всплыла. Потушить пожар не удалось, сработала аварийная зашита реакторов, лодка осталась без электроэнергии. Дизель-генераторы из-за неисправности использовать не удалось. Центральный пост и все прилегающие к нему отсеки были загазованы продуктами горения. В результате пожара в восьмом отсеке были загазованы кормовые отсеки, оставшийся экипаж эвакуирован на верхнюю палубу лодки и на корабли, подошедшие на помощь. Кормовые цистерны главного балласта в процессе борьбы за живучесть неоднократно продувались для выравнивания дифферента и поддержания плавучести. К 10 апреля был израсходован запас сжатого воздуха. В седьмой и восьмой отсеки начала поступать забортная вода. К вечеру 10 апреля часть экипажа была эвакуирована на суда сопровождения. Утром II апреля в 6.20 в результате потери продольной остойчивости лодка затонула на глубине 4680 метров.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть

  11. #44
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию



    1. Введение

    В Атомном проекте бывшего СССР участвовало значительное число выдающихся ученых, среди которых, наряду с И.В. Курчатовым, Ю.Б. Харитоном, В.Г. Хлопиным, Я.Б. Зельдовичем, А.Д. Сахаровым, А.А. Бочваром и др., были Лауреаты Нобелевской премии академики В.Л. Гинзбург, П.Л. Капица, Л.Д. Ландау, И.Е. Тамм, И.М. Франк. Научная деятельность Лауреатов Нобелевской премии в советском Атомном проекте описана с различной степенью детализации. Ряд материалов, относящихся к их работе в период 1945-1953 гг., помещен в сборниках архивных документов советского Атомного проекта, опубликованных в 2006-2007 гг. и подготовленных к изданию в 2008 г., ссылки или извлечения из которых приводятся в настоящей статье. Частично это сделали Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович и К.И. Щелкин, некоторые из документов, ими подготовленные, представлены в настоящей статье. Автор предпринял попытку изучить и систематизировать имеющиеся архивные документы бывшего Первого главного управления (ПГУ), ныне госкорпорации Росатом, относящиеся к научной деятельности выдающегося ученого современности академика Ландау в советском Атомном проекте. На современном этапе, имея в виду "Договор о нераспространении ядерного оружия", невозможно подготовить полный обзор его научных результатов по атомно-водородному оружию, что представило бы исключительный интерес. С целью системного представления некоторые из документов, приведенные в ранних публикациях по данной теме в УФН, цитируются вновь.

  12. #45
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Участие Ландау в советском атомном проекте (продолжение)


    2. Хронология жизненных событий Ландау

    В архиве Росатома хранятся личные дела многих ведущих ученых, принимавших участие в Атомном проекте. Среди них находится бесценный документ — анкета с автобиографией Ландау (копия от 28.10.1946 г.) [1]. Возникает вопрос — почему личное дело академика хранилось с 1946 г. в архиве ПГУ и продолжает храниться в теперешнем архиве? Ответ на этот вопрос заключается в том, что Ландау, сам не зная этого, относился к "номенклатуре". Об этом свидетельствует также "Список научных руководителей атомных предприятий и основных направлений научно-исследовательских работ", подписанный А.П. Завенягиным и B.C. Емельяновым от 25.03.1951 г. в качестве приложения к докладу ПГУ "О ходе работ по развитию атомной промышленности" [2]. В этом списке указана фамилия Л.Д. Ландау как "научного руководителя расчетно-теоретических работ по водородной бомбе РДС-6Т". В то же время на "Листе назначений, поощрений и перемещений и взысканий" имеется многозначительная надпись: "В номенклатуру 1954 года не вошел" [1]. Появление этой надписи объяснимо, так как в 1954 г. Ландау отошел от деятельности по атомно-оружейной тематике.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть

  13. #46
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Участие Ландау в советском атомном проекте (продолжение)


    3. Особенности организации работ по Атомному проекту

    Для лучшего понимания условий, в которых проходила "атомная" деятельность Ландау, приведем краткую информацию об организации работ по советскому Атомному проекту. За последние 10 лет в официальных документах и различных публикациях установилось понятие Атомный проект, основной задачей которого было создание атомной бомбы, а впоследствии водородного оружия. Считается, что Атомный проект относится к периоду существования Специального Комитета во главе с Л.П. Берией и Первого Главного управления (ПГУ) под руководством Б.Л. Ванникова с 1945 г. по 1953 г., когда было образовано Министерство среднего машиностроения (МСМ). Решения Спецкомитета и ПГУ, образованные для руководства работами по ядерному оружию, являлись обязательными для всех наркоматов (министерств) страны. К тому же эти решения в большинстве своем подкреплялись постановлениями Совета Министров СССР. С самого начала деятельности этих двух могущественных организаций страны установилась практика коллегиального обсуждения на заседаниях Спецкомитета, ПГУ и научно-технических советах принимаемых организационных и научно-технических решений, наряду со строгой персональной ответственностью. Таким же образом была организована работа Научного и Инженерно-технического советов при Спецкомитете, которые впоследствии были объединены в Научно-технический совет ПГУ и в который входили выдающиеся ученые Советского Союза. Впоследствии был организован Научный совет при Президенте АН СССР СИ. Вавилове для координации деятельности академических институтов по атомной проблеме. Научный совет Спецкомитета провел 26 заседаний до марта 1946 г., когда был организован НТС ПГУ, который в свою очередь провел 112 заседаний до 1953 г. На первом этапе председателем Научного совета Спецкомитета и НТС ПГУ был начальник ПГУ Б.Л. Ванников. Поэтому решения научных советов являлись обязательными для всех организаций, участвующих в Атомном проекте. Впоследствии НТС ПГУ руководил длительное время И.В. Курчатов. На эти заседания научных советов приглашали ведущих ученых и инженеров для докладов и сообщений по конкретной тематике, а также в качестве экспертов.

    Следует заметить, что деятельность по созданию первой советской атомной бомбы (АБ) носила исключительно закрытый характер с чрезвычайными мерами по обеспечению строгого режима секретности. На заседаниях НТС ПГУ могли присутствовать только те работники, которые занимались данной конкретной работой и имели соответствующий допуск КГБ. Даже отдельные руководители ПГУ не могли участвовать в работе НТС без разрешения Б.Л. Ванникова или А.П. Завенягина и только в том случае, если они занимались данной проблемой. Одной из мер, осуществленных органами режима и направленных по их мнению на предупреждение утечки секретной информации, было использование различных условных терминов и наименований пред¬приятий. Поэтому Ландау обязан был пользоваться этими условными терминами: сооружение №1 — уран-графитовый реактор, сооружение №2 — тяжеловодный реактор, реактивный двигатель, промышленная или заводская продукция, изделие — атомная бомба и т.д. Кто их придумал, сейчас трудно сказать. Большинство документов, подготовленных Ландау лично или с его участием, имело наивысший гриф секретности: совершенно секретно/особая папка, присвоенный работам по АБ. Участвовать в работах по АБ и составлять подобные закрытые документы могли те специалисты, которые имели соответствующий допуск (другими словами, разрешение КГБ). Имел такой допуск и Ландау.

  14. #47
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Участие Ландау в советском атомном проекте (продолжение)


    4. Научно-технический совет ПГУ и Ландау

    Научно-технический Совет (НТС) ПГУ приступил к своей работе в апреле 1946 г. после выхода Постановления СМ СССР [23]. В состав НТС были включены Б.Л. Ванников (председатель), акад. И.В. Курчатов (зам. председателя), М.Г. Первухин (зам. председателя), акад. А.Ф. Иоффе, акад. В.Г. Хлопин, акад. А.И. Алиханов, акад. Н.Н. Семенов, чл.-кор. АН СССР И.К. Кикоин, чл.-кор. АН СССР Д.В. Скобельцын, проф. Ю.Б. Харитон, В.А. Малышев, А.П. Завенягин, проф. А.И. Лейпунский, Б.С. Поздняков (ученый секретарь), т.е. из 14 членов совета 10 человек являлись учеными. В 1946 г. на заседаниях НТС было обсуждено 209 различных научно-технических и организационных проблем. Рассматривались следующие вопросы:
    • разработка уран-графитовых и тяжеловодных реакторов,
    • работы по диффузионному, электромагнитному и центробежному методам разделения изотопов урана,
    • добыча и производство металлического урана и тория,
    • технологии получения плутония, тяжелой воды,
    • подготовка полигона для испытаний,
    • разработка ускорителей,
    • работы по ядерной физике,
    • проектные задания заводов,
    • планы и отчеты институтов.

    Проблемы, связанные с разработкой АБ, обсуждались в течение 1946 г. всего лишь один раз (18.12.1946 г.) [8].

    Л.Д. Ландау несколько раз участвовал в заседаниях НТС ПГУ; один раз — в качестве докладчика, а в большинстве случаев как эксперт. Приведем в хронологической последовательности информацию об этой стороне деятельности Ландау.
    22 июля 1946 г. НТС ПГУ заслушал доклад директора Института химической физики (ИХФ) академика Н.Н. Семенова о мероприятиях по организации полигона и проведении испытаний [24]. В п. 2 решения этого НТС было записано:

    «2. Поручить комиссии в составе член-корреспон¬дента АН т. Тамма И.Е., проф. Зельдовича Я.Б., проф. Ландау Л.Д. и проф. Левича В.Г. в декадный срок проверить представленные Институтом химической физики АН СССР теоретические расчеты, а также дать оценку исходным данным, принятым при проведении указанных расчетов по распространению взрыва и явлений, происходящих в разных его стадиях (переход энергии осколков в рентгеновские лучи, образование и охлаждение газового объема с очень высокой температурой и давлением, образование и распространение взрывной волны, распространение нейтронов и др.).

    Письменное заключение представить на утверждение Научно-технического совета».


    29 августа 1946 г. Ландау участвовал в заседании НТС ПГУ, на котором было заслушано «заключение экспертной комиссии т.т. Ландау Л.Д., Тамм И.Е., Левич В.Г. и Зельдович Я.Б. по теоретической части доклада академика Семенова Н.Н., признавшей правильной создан¬ную вновь теорию волны охлаждения и теорию взрыва в целом» [25].

    Примечание автора: заключение И.Е. Таммом не подписано.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть

  15. #48
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Участие Ландау в советском атомном проекте (продолжение)


    5. Первые прикладные работы

    Приведем информацию о первой научной работе Ландау, имеющей непосредственное отношение к технологии производства тяжелой воды. Известно, что на начальной стадии работ в Лаборатории №2 наряду с уран-графитовыми реакторами разрабатывались тяжеловодные реакторы. Однако для осуществления последних требовалось значительное количество тяжелой воды, производство которой в СССР не было налажено. Поэтому в плане Лаборатории №2 на 2-е полугодие 1943 г. была предусмотрена разработка под руководством профессора М.О. Корнфельда технологии и установок для получения тяжелой воды с содержанием дейтерия до 90-98 %, с проведением соответствующих теоретических работ. Одна из таких работ сотрудников Лаборатории № 2 М.О. Корнфельда и Д.М. Самойлович была посвящена разделению изотопов методом ректификации. Причем этим методом можно было в принципе разделять и изотопы тяжелых элементов (была надежда разделить изотопы урана). Они выпустили отчет "Разделение изотопов ректификацией", в котором, в первую очередь, был рассчитан коэффициент разделения ректификационных колонн, зависящий от величины упругости пара разделяемых изотопов [49]. Авторы указали в отчете: "Как показывают теоретические исследования Герцфельда и Теллера, упругости паров изотопов несколько отличны. Ландау по нашей просьбе расширил результаты указанных авторов и получил простую и изящную формулу, связывающую {\Delta}Р/Р с массой изотопов и свойствами жидкости". К отчету приложена работа Л.Д. Ландау "Давление паров изотопов" [50].

    Авторы отчета [49] отмечают: "Как показывает формула Ландау, коэффициент разделения чрезвычайно резко уменьшается при увеличении атомного веса". И.В. Курчатов так характеризует этот вывод относительно разделения изотопов урана: "Применение метода ректификационных колонн осложняется в данный момент тем обстоятельством, что не известно ни одного соединения урана, которое при комнатной или более низких температурах находилось в жидком состоянии" [51]. Тем не менее можно считать, что Ландау прямым образом способствовал реализации метода ректификации жидкого водорода для получения тяжелой воды (см., например, письмо ПГУ Л.П. Берия от 18.06.1946 г. и постановление СМ СССР № 2225-913сс "О строительстве опытной установки № 474 на Горловском азотно-туковом заводе Министерства химической промышленности" с использованием установок по ректификации жидкого водорода) [52].

    Следует отметить, что Ландау, несмотря на свою исключительную занятость и увлеченность теоретическими проблемами физики, в середине 1946 г. подготовил научно-популярную статью "Атомная энергия", о которой сейчас мало кто помнит, а молодое поколение ее не знает [53]. В публикациях о Ландау, а также перечне его трудов, просмотренных автором, эта статья не упоминается. Поэтому она приводится в Приложении 2 как свидетельство его характерной черты просветителя и одновременно несомненного интереса Ландау к проблемам использования атомной энергии.

    Интересна история оформления разрешения на ее открытое опубликование как один из примеров взаимоотношений аппарата ПГУ с учеными тех времен, которые, кстати сказать, не отличаются от современных. Как указано в письме Б.Л. Ванникова секретарю Спецкомитета В.А. Махневу от 17.06.1946 г. [54]:

    «Статья Л.Д. Ландау рассматривалась профессором Левичем В.Г.

    Профессор Левич В.Г. считает целесообразным из статьи изъять следующие места, сообщение которых выходит за рамки официальной американской информации (книги Смита):
    1. Масса бомбы — стр. 146.
    2. Замечания о характере сближения частей бомбы — стр. 147.
    3. Количество U-235 в американской бомбе —стр. 147.
    4. Обсуждение возможностей цепной реакции в легких элементах — стр. 151-152.

    Произведенные сокращения не изменят существенно общий характер статьи и могут быть проведены без всякого для нее ущерба».


    Примечание составителей к документу [53]: «Верстка статьи Л.Д. Ландау при выявлении не обнаружена. Однако предпринятый поиск позволил установить, что версия статьи, из которой в соответствии с замечаниями экспертизы был изъят ряд данных, была издана в 1946 г. на правах рукописи Комитетом по радиофикации и радиовещанию при СМ СССР... После подписания к печати 12 октября 1946 г. тираж статьи (560 экз.) был отпечатан в типографии издательства Главсевморпути (г. Москва)».

  16. #49
    Кот, гуляющий сам по себе Аватар для skroznik
    Регистрация
    14.03.2009
    Адрес
    Российская империя
    Сообщений
    7,681
    Вес репутации
    134

    По умолчанию

    Участие Ландау в советском атомном проекте (продолжение)


    6. Принципиально важный вклад Ландау в теорию ядерных реакторов

    После организации 1.12.1945 г. Лаборатории №3 (первый директор академик А.И. Алиханов) разработка тяжеловодных реакторов была передана из Лаборатории №2 в Лабораторию №3. Академик А.И. Алиханов как научный руководитель тяжеловодного направления хорошо понимал значение и важность физических расчетов реакторов. Поэтому неслучайно, что Алиханов пригласил Ландау руководить теоретическим сектором лаборатории, главной задачей которой являлась на первом этапе разработка теории и методов расчета тяжеловодных реакторов. К разработке методов расчета гетерогенных ядерных реакторов Ландау приступил в Лаборатории №3 совместно с И.Я. Померанчуком. О состоянии и достижениях в теории ядерных реакторов Ландау рассказал на заседании HTC ПГУ 10 февраля 1947 г., на котором он выступил с сообщением "Состояние ядерной физики", выдержка из которого в части, относящейся к ядерным реакторам, приводится ниже [26]. Напомним, что Ландау пользовался следующими условными терминами: промышленный ресурс — атомная энергия, сооружение №1 — уран-графитовый реактор, сооружение №2 — тяжеловодный реактор, А-9 — природный уран, А-93 — уран-233, А-95 — уран-235, А-98 — уран-238, Б-9 — торий, "цемент" — графитовая кладка, Z-продукт — плутоний.

    «Состояние ядерной физики

    Объем расчетных работ, проведение которых требуется для успешного разрешения проблемы использования промышленных ресурсов, чрезвычайно велик.

    Spoiler Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть