ЯДЕРНЫЙ ЦЕНТР УРАЛА
Очеловеке можно судить по тому, как он рассказывает о своем доме. Так гласит восточная мудрость.
Снежинск стал для Аврорина и Литвинова той “малой Родиной”, которая почитается так же, как и вся Отчизна, как и города, где они родились.
Б.В. Литвинов:
– Я всегда был убежден, что наукой можно заниматься только в таких небольших городах, как Пущино, Черноголовка, Обнинск, Дубна, Протвино... И во всем мире так, потому что такие города, как Москва, слишком велики – там наукой заниматься очень обременительно. Когда человек тратит полтора часа, чтобы добраться до работы, а потом столько же обратно, о какой науке можно вести речь?! Помните главное условие, которое высказывал Яков Борисович Зельдович? Он говорил, что и на работу, и обратно нужно идти с удовольствием. А где же оно, если полтора часа проводите в метро или автобусе?.. В 60-м году основатель Челябинска-70 Кирилл Иванович Щелкин решил, что состояние здоровья не позволяет ему быть научным руководителем института, а потому он перешел на работу в Академию наук. Научным руководителем был назначен Евгений Иванович Забабахин, а Главным конструктором Щелкин предложил назначить меня. Но по-настоящему Главным конструктором я стал лишь лет через пять...
Е.Н. Аврорин:
Низкий поклон нашим отцам-основателям – Кириллу Ивановичу Щелкину и Дмитрию Ефимовичу Васильеву. Щелкин был блестящим ученым, именно он был последним, кто работал с первой атомной бомбой при ее испытании. К созданию центра на Урале он уже был трижды Героем Социалистического Труда. Этот факт уже сам за себя говорит. Очень важно, что именно Щелкин разработал программу развития нашего института, его стратегию. Он хотел, чтобы институт был комплексным, чтобы в нем развивались разные направления. Щелкин привлекал на Урал молодых ученых, и это придавало динамизм нашей работе. А Васильев был прекрасным организатором. Так что они дополняли друг друга. И, конечно же, великая заслуга Щелкина в том, что с первых дней он привлек к работе Евгения Ивановича Забабахина – великого ученого и замечательного человека. Четверть века он был научным руководителем, и все успехи нашего центра связаны с его именем... Мы приехали сюда молодыми, и это были блестящие, красивые, одухотворенные годы, потому что вокруг были замечательные люди...
САМЫЙ “МИРНЫЙ” ЗАРЯД
У каждого ученого можно спросить: “Чем вы гордитесь?”, и он ответит сразу же, будто всю жизнь готовился именно к этому вопросу.
Не стали исключением и Литвинов с Аврориным. Они отвечали мне вместе.
– Конечно же, я горжусь тем мирным зарядом, который мы делали вместе с Аврориным. По всем параметрам он выдерживает самые строгие оценки – и по эффективности, и по областям применения, и по экономичности. Пожалуй, никто в мире не может сказать такого о своем “изделии”, и, естественно, я этим не могу не гордиться. И есть еще один боевой заряд, в создании которого нам удалось преодолеть невероятные трудности, но такая работа была вознаграждена. Заряд на очень высоком уровне, он просто хорош! Это как винтовка Мосина – я всегда привожу ее в пример. Идеал для разработчика военной техники – винтовка Мосина. Так вот, как ни странно это звучит, но наш заряд – это винтовка Мосина в ядерном вооружении... Чувствуете, как сказал! Все ясно, а никакой тайны не выдал!..
Но я не удержался и напомнил конструктору, что винтовка Мосина слишком долго была на вооружении нашей армии и в конце концов ей пришлось уступить место автомату Калашникова.
Литвинов среагировал моментально:
– А я разве возражаю?! Я пожму руку и первым поздравлю того, кто сумеет сделать автомат Калашникова в нашей области! Но мы “стреляем” одиночными патронами, а не очередями...
Да и Аврорин сразу же пришел на выручку коллеге:
– Борис Васильевич, конечно же, прав, но тем не менее на первое место я поставил бы физические опыты...
– Вы имеете в виду то, чем надо гордиться?
– Конечно. Но хочу подчеркнуть: в нашем деле нельзя говорить “это мое”, потому что все работы были общими. А потому я упомяну о тех работах, в которых принимал участие. И первой, повторяю, назову физические опыты – в них огромное поле для изобретательности... Это использование ядерного взрыва для проведения физических исследований. Энергия взрыва уникальна, так как она позволяет достичь таких условий, которые создать в лаборатории невозможно, это приближение к астрофизическим условиям. Результаты таких опытов уникальны, данные служат очень-очень долго. К примеру, в 57-м году был у нас проведен опыт на Новой Земле. Мы возвращались к нему спустя тридцать лет, спустя сорок лет... В начале 60-х годов мы провели опыт по условиям термоядерного горения. Когда и при каких условиях может осуществиться чистая термоядерная реакция – такова была задача. Очень интересный опыт! Была осуществлена термоядерная реакция на дейтерии с тритием, и в то же время шло горение чистого трития. Кстати, как результат этих физических опытов и появились те мирные и военные “изделия”, о которых говорил Борис Васильевич.
Думаю, настало время упомянуть о той “сверхзадаче”, которую пытаются вместе со своими коллегами решить академики Снежинска. Речь идет о термоядерной энергетике будущего, которая коренным образом отличается от “токомаков”. Они, как известно, должны работать на тритии, а его совсем недостаточно для получения “энергетического изобилия”. И когда физики утверждают, что “они будут использовать воду океанов”, то они вольно или невольно вводят общественность в заблуждение: им нужен тритий, который содержится в океанской воде, но использовать его как топливо не так-то просто... Ученые Снежинска предлагают энергетику на дейтерии и небольшом количестве делящегося вещества как “запала” для начала работы такой станции. Конечно же, наиболее опасен именно этот запал, так как он несет с собой радиацию. Но тут-то и настало время вспомнить о “чистом мирном ядерном заряде”, созданном под руководством Аврорина и Литвинова в Снежинске. Для энергетики будущего он становится незаменимым, и эта новая его профессия постепенно затмевает прежнее его использование в промышленных взрывах.
Разговор об использовании ядерных взрывов в мирных целях, конечно же, мог состояться только с учеными и конструкторами Снежинска – ведь именно здесь в самые жестокие годы “холодной войны” разрабатывались не только боевые ядерные блоки, но и мирные профессии ядерного взрыва. Академики Литвинов и Аврорин имеют к этим работам самое непосредственное отношение. А потому им слово...
Рассказывает Евгений Аврорин:
– Идея промышленных ядерных взрывов увлекла сразу. Это ведь мощное технологическое средство, а потому появилось много разных проектов. Причем по тем критериям радиационной безопасности, которые были приняты, такие работы вполне приемлемы. Может быть, не все было известно, не в полной мере учитывались отдаленные последствия таких взрывов, однако сама идея, бесспорно, увлекала. Кстати, и возникла она практически сразу после создания атомной бомбы. По зарядам “на выброс” шла конкуренция между Арзамасом-16 и Челябинском-70. В результате был создан совместный заряд, но он так и не был испытан... Ну а что касается “глубинных” зарядов, то тут мы вырвались вперед, так как у нас был большой опыт создания миниатюрных боевых зарядов. К примеру, для сейсмического зондирования Земли надо было создать такое “изделие”, чтобы его можно было опустить в обычную скважину. Да и оно должно было быть сравнительно дешевым и легким, чтобы к месту работ его можно было доставить на вертолете или аэросанях. Такую задачу мы выполнили. Это были абсолютно безопасные и эффективные работы. Технология у нас довольно хорошо отработана, она надежна. Однако вопрос о промышленном использовании ядерных взрывов сегодня остается открытым. Я считаю, что в ближайшее время не нужно возвращаться к взрывам на выброс. Наверное, вообще этого не следует делать, хотя они давали бы наибольший экономический эффект. Но дело в том, что в таких случаях полностью избежать радиоактивности нельзя: какая-то ее доля выходит на поверхность. Будем говорить о камуфлетных взрывах. На первом месте, конечно, сейсмозондирование. В Европейской части России и в Сибири оно проведено. Однако не успели осуществить проект по Южной Сибири, но его нужно делать вместе с китайцами. И такое предложение мы выдвигали... Второе – это шахты. Горняки говорили нам, что иного способа борьбы с “подземными ударами” нет. Снятие горного давления необходимо, иначе много людей погибает в шахтах. Первые такие работы провели, и они полностью подтвердили теоретические расчеты. Ядерный взрыв встряхивает горные породы, тем самым снимаются напряжения в них, и, что наиболее важно – газ, который концентрируется в полостях, выходит. А шахтеры гибнут как раз при неожиданном выходе его... И мы, и горняки убеждены, что пока существует лишь один метод, который может гарантировать безопасность при подземных работах, – это промышленные ядерные взрывы... Существует множество “экзотических” проектов в этой области. Кстати, об одном из них в нашей среде шли весьма интенсивные разговоры. Это получение алмазов с помощью ядерных взрывов. Такой идеей очень увлекался Евгений Иванович Забабахин. В начале 60-х годов были получены алмазы при проведении обычных взрывов. Но кристаллики были маленькие, так как при таких взрывах давление можно создать лишь на короткое время. Предполагалось, что при ядерном взрыве кристаллы будут значительно крупнее. Некоторые эксперименты были поставлены, но, к сожалению, они так и не были завершены...
А теперь слово Борису Литвинову:
– Игорь Васильевич Курчатов размышлял о будущем много, он старался предвидеть развитие событий. В том числе он думал о мирном использовании ядерных взрывов. Идею промышленного их использования поддерживал и развивал Евгений Иванович Забабахин, ее сторонником был и наш министр Ефим Павлович Славский. Не буду скрывать, я тоже всячески поддерживал эту программу работ, развивал ее, считал, что мы идем в правильном направлении. Дело в том, что в свое время и порох был изобретен для убийства, но потом широко использовался для благих целей. У ядерного взрыва есть огромная область и научных применений, а почему промышленность, народное хозяйство должны быть в стороне? Поэтому такая программа начала у нас развиваться с середины 60-х годов. Один из толчков – это переход нефтяной промышленности на большие глубины. И сразу же пошли аварии. Уртабулак и Памук – примеры тому. В первом образовался мощный газовый фонтан, во втором – нефтяной. Укротить их можно было только с помощью ядерных взрывов, другие методы не оправдали себя. Следующие эксперименты прошли в Туркмении. Потом серия взрывов на выработанных месторождениях нефти. Результаты были обнадеживающими, и мы уже начали думать о том, как работать по более широкой программе. Появилось несколько оригинальных идей, и они начали постепенно осуществляться. 128 промышленных взрывов было произведено, из них два на выброс – экспериментальный взрыв в районе строительства канала и создание озера. Серия взрывов на больших глубинах и небольшой мощности – это работы по сейсморазведке, то есть создание геологической карты страны. Затем взрывы в соляных пластах в районе Каспийского моря. Образовалась группа подземных хранилищ, которые используются до сегодняшнего дня. Затем мы провели два эксперимента по дроблению руды. Они закончились успешно. Конечно же, во всех точках, где мы работали, осуществляется жесткий контроль. Скажу прямо – взрывов пять было неудачных, где фиксировались выбросы. Чаще всего это было связано с качеством работ по забивке скважин. Мы приступили к осуществлению уникального проекта – вскрытие Удоканского месторождения. Если бы нам удалось его осуществить, то проведение БАМа было бы оправдано. Блокировка проекта, отказ от вскрышных работ на Удокане с помощью ядерных взрывов, убежден, одна из упущенных возможностей, которая позволила бы освоить эти районы Сибири на много десятилетий раньше... Программа промышленных ядерных взрывов была закрыта по инициативе американцев. Безусловно, свою роль сыграл и Чернобыль. Однако я убежден, что рано или поздно человечество вернется к этим проектам...
КАК ИХ ВСТРЕЧАЮТ В АМЕРИКЕ?
Полвека назад даже в самом страшном сне не могло присниться тому, кто был участником “Атомного проекта”, что американцы приедут в Арзамас-16 и Челябинск-70, что “отец водородной бомбы” США Эдвард Теллер будет выступать в Снежинске перед своими коллегами, а в лабораториях Лос-Аламоса и Ливермора побывают наши конструкторы и научные руководители из Ядерных центров. Более того, в некоторых областях российские и американские физики начнут совместные работы. Причем не только в фундаментальных областях, таких как защита Земли от астероидов, но и в таких весьма “пикантных”, как хранение плутониевых зарядов и элементов атомных боеприпасов. Такое хранилище строится на Маяке, проект его делали в Арзамасе-16, и американцы теперь купили его для своих нужд... Но разве такое можно было представить?!
Секретность была фантастической! Впрочем, многие ее элементы действуют и до нынешнего дня... “К счастью!” – убеждает Литвинов. Аврорин с ним согласен:
– Конечно, секретность осложняла жизнь. Надо было постоянно думать о том, чтобы не забыть какую-нибудь бумажку, не говорить о своей работе, не проболтаться – такая необходимость существовала, и соблюдать секретность – это нелегкий труд. Да и просто житейские неудобства она доставляла немалые. Скажем, неизвестно, кем надо было представляться во внешнем мире. Попробуйте ответить на простой вопрос: где работаете? Легенды были, но часто нелепые... Однажды я ехал в командировку, и у меня были документы от четырех организаций. Отсюда уезжал – два документа, в Москве – третий, а на полигон – четвертый... Если бы попал в милицию, то меня, безусловно, обвинили бы в шпионаже... Однако мы не были изолированы от внешнего мира. Существовала неплохая система информационного обеспечения. Мы получали все необходимые научные журналы, могли принимать участие во всесоюзных конференциях, а так как практически все институты Академии наук занимались оборонными работами, то коллеги в общем-то представляли характер нашей деятельности. Но контактов с зарубежными коллегами не было, хотя об их работах мы, конечно же, знали...
Впрочем, “иностранцами” становились сразу же те ученые, которые по тем или иным причинам уезжали из Арзамаса-16 и Челябинска-70. Даже такие люди, как А.Д. Сахаров, К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович или Л.П. Феоктистов, которые по многу лет проработали в Ядерных центрах и принимали самое непосредственное участие в создании оружия, сразу же после отъезда из закрытых городов не имели права не только получать новую информацию об оружии, но и даже упоминать о том, что имели к нему отношение. Режим жизни и работы в сугубо закрытых городах всегда существовал особый – ведь речь шла о высших государственных секретах.
– А теперь вы свободно выезжаете в Америку?
– Был там более десяти раз, – ответил Аврорин. – Коллеги из Лос-Аламоса и Ливермора относятся к нам очень хорошо, с уважением. Контакты, безусловно, полезны. У нас существуют свои профессиональные интересы, которые можно обсуждать, не нанося ущерба национальной безопасности. Например, вопросы разоружения, контроль за ядерным оружием. В каком-то смысле мы готовим научно-технические основы для будущих межправительственных соглашений. Нельзя идти к разоружению только на “честном слове” того или иного президента, необходим эффективный контроль.
Б.В. Литвинов добавил:
– С помощью ядерных взрывов можно избавить Землю от падения на нее астероидов и крупных метеоритов. Подобная опасность для нашей планеты существует. Тунгусский метеорит упал в тайгу, а представьте, если бы на Москву или Нью-Йорк?! В общем, тот метеорит мог наделать много глупостей... С помощью ядерных взрывов и специальных ракет Землю можно защитить. Но, конечно, надо работать вместе – нам, американцам, французам, англичанам, китайцам. Надо понимать, что у человечества накоплен великий страх перед атомной бомбой, и он обоснован. Ядерщикам трудно убедить людей, что у них нормальная психология и они честно работают. Есть недоверие и страх. В таком мире мы сегодня живем. Вообще-то я предлагаю утопическую вещь: передать все наше дело под контроль ООН. Но я понимаю, что это не получится, так как страны и их властители долго не расстанутся с ядерным оружием – уж больно большая это дубинка! Правда, как ею пользоваться – неясно, но она есть, и такова реальность...
ЕСТЬ ЛИ ДЫРКИ В АТОМНОМ ЗОНТИКЕ?
Как известно, в России еще со времен Хрущева все начали разбираться в сельском хозяйстве и в искусстве. Эпоха Горбачева и Ельцина привнесла свое: теперь мы готовы обсуждать ситуацию вокруг ядерного разоружения, причем о количестве боеголовок можем судить столь же “квалифицированно”, как о посадках ветвистой пшеницы и о премьерах во МХАТе.
Нынче страсти вокруг ядерных “изделий” кипят нешуточные, так как президенты двух стран, США и России, подписали новое соглашение. Что оно дает нам?
Об этом и зашел у нас разговор с двумя научными руководителями Федеральных ядерных центров России академиками В.Н. Михайловым и Е.Н. Аврориным.
Сначала слово Виктору Михайлову.
– Новый документ, подписанный руководителями двух стран, для вас стал неожиданным?
– Нет, конечно. Мне даже трудно комментировать это событие, так как о нем шла речь еще во времена президента Ельцина.
– Когда вы были министром?
– Да. Уже тогда мы говорили, что полторы тысячи стратегических ядерных боеприпасов вполне достаточно, чтобы обеспечить безопасность страны. Эту проблему мы обсуждали в обоих Ядерных центрах, и у нас была выработана общая точка зрения. Даже если будет тысяча единиц, то и в этом случае мы сохраним свой ядерный потенциал. Он не только позволит обеспечить безопасность страны, но и при появлении каких-то систем противоракетной обороны позволит ее преодолеть. Сколько именно нужно ядерных боеприпасов для той или иной страны, вопрос непростой. Андрей Дмитриевич Сахаров считал, что и ста ядерных боеприпасов вполне достаточно.
– Но ученые уже говорят об ином оружии, не так ли?
– Делается оружие, которое наносит минимальный экологический ущерб на поверхности Земли. В Лос-Аламосе и Ливерморе теоретики рассчитывают, как проникнуть в глубь Земли и там произвести взрыв. Тогда на поверхности все уничтожено, но радиации не будет…
– Искусственное землетрясение?
– Нечто похожее…
– Вернемся к нынешнему событию. Что подразумевается под понятием “уничтожение боеголовок”?
– Я стоял у истоков проекта ВОУ-НОУ, при осуществлении которого 500 тонн высокообогащенного оружейного урана превращается в топливо для атомных станций. Это реальное разоружение и пример его реального осуществления. Теперь о плутонии. Пока его использовать нельзя, а нужно складировать. На комбинате “Маяк” строится специальное хранилище. Это уникальное сооружение, мы возводим его вместе с американцами. Кстати, проект был создан в Арзамасе-16, и чертежи его мы довольно выгодно продали в США. Так что теперь будем хранить плутоний до тех пор, пока не будут разработаны способы его эффективного использования в энергетике.
Академик Евгений Аврорин поддерживает своего коллегу:
– Есть несколько плодотворный идей по использованию плутония, но нужно создать новые технологии. Кстати, сейчас в нашем центре ведутся подобные работы. Один из НИИ в Москве провел, на мой взгляд, очень перспективные исследования. Они отрабатывали свои технологии на уране. Теперь нужно все проверить на плутонии, но сделать этого в Москве они не смогли. Апробация новых методов идет в Снежинске.
– Но почему американцы так “сражаются” за свои боеголовки?
– Честно говоря, я этого не понимаю, потому что их количество даже после очередного сокращения избыточно. Даже одна взорванная современная боеголовка, к примеру, над Нью-Йорком приведет к необратимым катастрофическим последствиям. Так что ядерное оружие – это оружие политическое.
– Значит, нам не следует опасаться создания противоракетной обороны в США?
– Дело вовсе не в том, что появится “зонтик безопасности”, как пишет пресса. Это “зонтик с дырками”, но у ряда политиков может создаться иллюзия, что он “прикрывает” страну и что ответного удара не последует. Это очень опасная иллюзия, которая может привести к катастрофическим последствиям.
Разговор о процессе разоружения я продолжил с Б.В. Литвиновым.
– Подписывается документ о сокращении тех самых “изделий”, которых вы наделали очень много. Вам не обидно?
– Никакой обиды не было бы, если бы нас постоянно не сталкивали лоб в лоб.
– Что вы имеете в виду: мы – за мир, а они – поджигатели войны?
– Не надо таких пассажей! Мы тоже не агнцы, зубки у нас тоже есть, и не менее острые и крепкие, чем у американцев… А дело в том, что они бросили мирное, то есть промышленное, применение атомных взрывов, а мы не бросали. Однако они добились их запрета, так как сильно отставали от нас. Мне кажется, есть вопросы, по которым не следует идти у них на поводу.
– А может быть, мы имеем дело с великой иллюзией ХХ века? Я имею в виду, что давно уже никому не придет в голову бросать атомные бомбы на Америку или на Россию?! Каждому нормальному человеку понятно – это безумие.
– Такие доводы были весьма убедительными, если бы не было Хиросимы и Нагасаки! Тут возникает другая иллюзия… Маленькая Япония после атомной бомбардировки продолжает жить, значит, большие Америка и Россия останутся в истории и дальше, если вдруг возникнет конфликт… Вся логика “холодной войны” была построена на этом. Причем подчас аргументы были весьма любопытными. К примеру, один японец подробно описывает, как жители Хиросимы после атомного удара думали о разведении карпов. Они были переоблучены, но тем не менее ехали за город, чтобы купить карпов для своих маленьких прудов…
– Человек привыкает ко всему, в том числе и к трагедии?
– Мне кажется, что наше главное завоевание во второй половине ХХ века состоит в том, что все люди на Земле поняли – ядерная война приведет к концу существование нашей цивилизации. Уже некому будет анализировать ее итоги, а тем более разводить карпов! Я всегда подчеркиваю, что ядерное оружие – оружие политическое, которым пугают друг друга. На самом деле воевать с помощью ядерного оружия невозможно. Если это две большие страны, то страдают не только эти два дурака, но и все остальные, которые к их конфликту никакого отношения не имеют. Или напротив: соседи с удовольствием смотрят, как те “дураки” обмениваются ядерными ударами, но им не следует забывать, что и они пострадают очень сильно. В общем, в ядерной войне нельзя выиграть. Это аксиома нашего времени.
– Что такое “по-нашему” уничтожение боеприпаса?
– Из боеприпаса достают ядерный заряд, отправляют на соответствующие заводы, разбирают подетально и самые главные из них переплавляют в слитки.
– Но можно его использовать для нового “изделия”!?
– Ничего подобного! Как раз все делается так, чтобы вновь использовать детали было невозможно… А американцы или сохраняют боезаряд как он есть, или разбирают его так, чтобы не переплавлять. Единственное, что они ликвидируют, – взрывчатку, так как она быстро стареет.
– Все-таки вам обидно, что уничтожают ваши “изделия”?
– Конечно. Но и к этому надо привыкать. У всякой вещи есть свой срок жизни, будем надеяться, что появятся новые, более совершенные.
– Велик ли уровень доверия между атомщиками?
– Никаких “откровенностей” в специальных областях быть не может! Секретность была, есть и должна быть. Я убежден, что устройство даже первой атомной бомбы должно оставаться столь же секретным, как и в то время, когда она создавалась. “Срока давности” нет. Старый пистолет может использоваться и сегодня для убийства, старая атомная бомба способна принести такую же беду, как в августе 1945-го…
Вместо эпилога
Однажды я спросил академика Е.Н. Аврорина:
“Предположим, собрались президенты Ядерного клуба, поставили перед собой бутылку водки или виски и тут же договорились уничтожить ядерное оружие. Везде и вместе. Сколько лет на это потребуется?”
– Несколько десятилетий... Простых решений в жизни не бывает – об этом нужно помнить всегда.
Владимир ГУБАРЕВ
Текст свернут. нажмите + чтобы посмотреть
Ответить с цитированием