Правозащитное движение в России разрывается между двумя прямо противоположными целями – налаживанием диалога с нынешним властным режимом и его, режима ликвидацией. Четкое разделение целей могло бы резко повысить эффективность работы и «боевого», и «мирного» крыла правозащитного движения.
Менее всего хотелось бы вызвать негативную реакцию со стороны правозащитных организаций, деятельность которых автор считает одним из самых осмысленных явлений, происходящих в российском обществе. Речь идет не столько о самой этой деятельности, сколько об образе, складывающемся в общественном мнении. Простому обывателю довольно сложно отличить "Московскую хельсинкскую группу" от "Демсоюза", а "Транснациональную радикальную партию" – от "Мемориала", все это каким-то сложным образом пересекается в памяти народной еще и с анархо-синдикалистами под черным знаменем и "Гринпис" под зеленым, но к исламу отношения не имеющим, и именуется все скопом одним термином – "правозащитники". Я-то знаю, что у "Гринпис" не зеленое знамя, а транснациональные радикалы имеют такое же отношение к правозащитному движению, как я к французской газете Liberation, а она к либерализму. Но вы это сначала обывателю все объясните.
Объяснять, тем временем, никто не желает. Широкий фронт всех недовольных ситуацией в стране, сложившейся после выборов 2003-2004 года, остается золотой мечтой российской оппозиции – и последние статьи Эдуарда Лимонова, в точности повторяющей тезисы Валерии Новодворской двухлетней давности, лучшее тому подтверждение. Однако сближение на оппозиционной почве всех ветвей правозащитного движения мешает и их правозащитной, и их политической деятельности.
В принципе, проблема, о которой идет речь, оформилась еще тогда, когда наиболее уважаемые члены правозащитного сообщества дискутировали с представителями Лубянки вопрос о законности и уместности копирования на служебном ротапринте Авторханова. В принципе, правозащита – деятельность, максимально далекая от политики. Смысл деятельности любой правозащитной структуры заключается в диалоге с существующей властью, в ходе которого власть всеми доступными способами убеждают соблюдать базовые права человека, зафиксированные еще и в сталинской конституции. Когда же речь идет о том, что существующая власть должна покинуть политическую сцену из-за собственной, в глазах правозащитника, невменяемости, речь должна идти о деятельности политической. В идеале, при наличии диалога правозащитников и власти, правозащитные организации заинтересованы в отсутствии ажиотажа, будничности своей работы, если хотите – непубличности и бесконфликтной принципиальности.
Оппозиционная политика – прямая противоположность правозащите: ей показана абсолютная публичность действий, максимальный неподконтрольный никому резонанс в обществе, а эффективной практикой является конфликтная непринципиальность – цель оправдывает средства, находящиеся в существующих, но широких этических рамках.
Правозащитникам 1978 года было проще: единственным действенным способом правозащиты в СССР была политическая деятельность. В 2004 году ситуация выглядит иной: на сегодняшний день возможна и правозащитная, и политическая деятельность. И, скорее всего, пропасть между двумя видами современного "диссидентства" будет нарастать.
На практике это выглядит как превращение деятеля правозащитного движения в практикующего шизофреника.
Один и тот же уважаемый участник правозащитного движения с утра участвует в круглом столе, посвященном взаимодействию с МВД по пресечению деятельности экстремистских организаций – скажем, скинхедов, которых так и не научились отличать от пьяных болельщиков "Спартака". Чуть позже он принимает участие в митинге, в ходе которого российское государство, представителем которого является МВД, практически в открытую объявляется преступным сообществом. Во второй половине дня он может подписать обращение к властям Катара с просьбой со всей строгостью закона покарать двух сотрудников ФСБ России, причем неявно предполагается, что для нелюдей, в мирном государстве взрывающих эмигранта-сепаратиста, смертная казнь, практикуемая в Катаре, была бы приемлемым вариантом. Вечером им может быть подписана статья, критикующая Россию за отказ от окончательной отмены в стране смертной казни.
Не скажу, что знаю правозащитника, способного сделать это одновременно. Однако в общественном сознании это – один образ. Политизация деятельности правозащитников и обращение оппозиционных политиков к правозащитной тематике очень этому способствуют.
Разумеется, скажет правозащитник, есть профессиональная правозащитная деятельность – например, борьба с произволом в МВД, пытками в тюрьмах, преследованием по политическим мотивам, а есть чисто политическая активность гражданина. Одно другому не мешает: на митинге я был простым российским человеком, обеспокоенным общественной атмосферой, а на круглом столе – юристом-профессионалом. Внутри профессионального правозащитного сообщества, по крайней мере, давно научились отделять одно от другого. Но что видит тот, к чьей гражданской сознательности, к чьей совести и чувству свободы призывают и на митингах, и на круглых столах?
Он, бедняга, утром видит в правозащитнике в зависимости от политических убеждений – "демшизу" или политического оппозиционера. А вечером в зависимости от тех же убеждений – больного человека, помогающего убийцам уйти от заслуженной пули в лоб, или же гуманиста высочайшей пробы. Когда все эти картинки совмещаются в одну, человек начинает цитировать Шекспира ("чума на оба ваших дома"), Толстого ("все смешалось в доме Облонских") или Сталина ("кадры решают все").
Добро бы дело ограничивалось просто обывателем. А представьте себе сотрудника тамбовской прокуратуры. Он и так-то не понимает, для чего ему содействовать общественному контролю над следствием, что предлагают ему эти девочки и мальчики из МХГ. А вечером еще увидит в новостях НТВ, например, правозащитника Льва Пономарева, вполне внятно намекающего на то, что его начальник – генпрокурор Устинов – нечто среднее между Иудой и Чикатило и мало по моральному облику отличается от своих подчиненных. Много ли диалога выйдет у МХГ и тамбовской прокуратуры?
Но и на политическую деятельность правозащитников такая ситуация накладывает ограничения. Имея за спиной два десятка чеченцев, родственников которых похитили в Чечне и которые ждут от тебя вовсе не немедленного уничтожения преступного режима Путина, а конкретной помощи, – много ли на митинге скажешь о том, как именно устроена машина по торговле живым товаром, созданная в Чечне совместными усилиями местного криминалитета и федеральной группы войск? Ведь именно из этой машины, из рук этих людей, придется вытаскивать информацию о родне подопечных.
Эта неразбериха отражается и в головах спонсоров - реальных и возможных – и правозащитной, и политической. И они, и сами спонсируемые вынуждены не замечать, что "Открытой России" на сегодняшний момент судьба Ходорковского на порядок важнее, чем все остальные проблемы вместе взятые, а фонду МакАртура, спонсирующего вполне конкретные правозащитные программы, вряд ли нравится, что де-факто они финансируют деятелей оппозиции, подверженных детской болезни левизны в евросоциализме. Как это отражается на активности спонсоров и как эта неразбериха способствует активному "пилению" спонсорских денег заинтересованными менеджерами ряда фондов – всякий дурак знает. Все же не знающих отсылаю к последнему президентскому посланию Владимира Путина Федеральному Собранию: некоторый анализ этому явлению, пусть и лукавый, там дан, и не сказать, чтобы он был излишне фантастичен.
Единственное, что приходит в голову для более или менее безболезненного исправления сложившейся ситуации – формальное разделение "правозащитного" движения на два крыла.
"Политическое", или же, если хотите, "боевое", займется борьбой с преступной кликой полковника Путина (или же демократизацией режима, организацией Нюрнбергского процесса в отношении КПРФ и ФСБ, военной помощью Аслану Масхадову, нужное подчеркнуть). "Правозащитное", или "мирное" – неполитической правозащитной деятельностью и диалогом с властью.
Как это облегчит жизнь собственно правозащитников – говорить не стоит: сложно системе ГУИН, МВД, судьям, прокурорам да и просто госчиновникам общаться с теми, кто имеет репутацию смутьяна, карбонария и заговорщика. По крайней мере, у второго субъекта диалога не будет морального права обыскивать первого при встрече с целью обнаружить обрез или адскую машинку.
"Политическим" правозащитникам также можно будет чувствовать себя куда как свободнее. Как, например, плодотворно выглядит идея правозащитной газеты, работающей в "желтом" ключе! Одни заголовки чего стоят: "Маньяк-военком в Саратове убил семерых призывников!" "В кремлевской столовой появилась человечина!" "Минобороны готово к испытанию в Чечне оружия, захваченного у инопланетян!" И не стоит прямо вот с ходу обвинять меня в цинизме, достойного судей на процессе по делу ЮКОСа. "Желтые" стратегии продвижения информации о нарушении прав человека – вполне признанная во всем мире практика, а всякий разумный человек поймет, где правда, а где вымысел. В конце концов, масса граждан России читает "желтую" прессу, и они – ни в коей мере не идиоты. Назидательное развлечение можно использовать и в политике, и в правозащите. Да и отличить военкома от маньяка дано не всем.
Как разделение на два крыла организовать технически – дело самих правозащитников. Кому-то, возможно, более четко расставлять акценты на митингах и на круглых столах. Кому-то, возможно, отказаться от одного из видов активности. В принципе, кризисные явления в ряде крупных правозащитных организаций, связанные с "конфликтом поколений правозащитников", уже постепенно делают это сами по себе. А наиболее одиозные (или, если хотите, известные) правозащитники-политики все более приобретают известность как чистые политики или как чисто общественные деятели.
Никто не призывает рвать связи политики и правозащиты, тем более, что это невозможно: "разделение сознания" сейчас происходит в основном в головах лидеров правозащитного движения, а не в самом движении. Однако, конфигурация "правозащитно-оппозиционного поля", уверен, будет более эффективна и в правозащите, и в политике.
И лишь один вопрос останется нерешенным. Доживет ли правозащитно-политический конгломерат до времен СССР, когда политика равна правозащите в 100% случаев и вновь потребуется объединение? Или же слова "оппозиция" и "правозащита" будут в перспективе не синонимами?
Дмитрий Бутрин
Ответить с цитированием